Онлайн книга «Крепкий Орешечко. Без фильтров. Сезон 1»
|
— Где мой внук? – раздался бабушкин голос прямо над моим ухом. Такой я стал незаметный. Меня трудно найти и легко потерять. Ба, да вот я лежу, весь в градусниках, с тряпкой на лбу, под стопкой одеял. Сначала бабушка втолковывала родителям, что надо срочно вызывать врача, потому что у меня цитокиновый шторм, повышенная активность то ли макрофагов, то ли микрофигов, пролиферация Т-клеток, рефлюкс и заворот кишок. И скорее всего, я отравился чем-то просроченным, чтобы наверняка себя добить. А если скорую вызвать, она вырвет меня из лап семьи и вернет в лучшем случае через месяц. Кому это надо? Сели звонить по знакомым врачам. Меня покачивало в густом киселе. Расстроенный отец зачем-то открыл мне рот и стал ложечкой вливать туда суп, пока я не забулькал. Ноги мне придавило чем-то тяжелым. Под шумок в комнату проникла Агриппина. Она у нас собака терапевтическая, ложится на всех, кому плохо. Дальше я ничего толком не помню, потому что проснулся через пару дней, уже без температуры и с ощущением, что все пропало. — Ваф, – сказала Агриппина, заметив, что я открыл глаза. — Только матери не говори, – попросил я. – Мне нужно одиночество. Что подумала Васаби, когда я вот так пропал? Что я последнее трусло? Она поедет с Серафимом в лодке без меня. На веслах. А выхухоли с берегов будут благодарить их за донаты. Нет, меня это не устраивает. Я не согласен. Я ни на что не претендую, только не надо заносить меня в ЧС, игнорить и отменять. Надо встать и решительно заявить о себе. Я встал. И упал. С жутким таким грохотом. На помощь мне бросился весь табун родственников. — Лежать! – велела мама прямо на ходу, из коридора. – Ты ослаб. Врач запретил тебе нагрузки. — А Агриппину он не запретил? – возмутился я. – В ней двадцать кило. — Ты не понимаешь, это другое, – парировала мама. – В слюне собак содержатся энзимы, повышающие местный иммунитет. Понятно. То, что я весь в слюнях, – это терапия. — Мне уже лучше. Я завтра в школу. — Куда?! – завопил отец. — Это такое место, где знания получают, – напомнил я. — Анечка, я впервые вижу, что человек лечится по частям, – сказал отец. – Тушка в отвратительном состоянии, а язык совершенно здоров. Феномен! — Ну па-а-ап! Ну ма-а-ам! Меня опять утыкали градусниками, а самый большой, электронный, приложили ко лбу. Раздался зловещий писк. Шутить под дулом градусника сил не было. — Субфебрильная температура, – сказала бабушка. – Идет на поправку. — Ползет, – уточнил отец. Меня продержали дома полторы недели. Я уже начал вязать из простыней канат, как вдруг наблюдавший меня врач решил, что пора объявлять амнистию. Йес! Свобода! На обломках самовластья я крупно напишу: Орешечко. Васаби ничего мне за время болезни не написала. Ни одного сообщения. Ни одного самого крохотного стикера. Раньше к тем, кто при смерти, было принято приходить с апельсинами. Кажется, мы стали забывать традиции. А если бы я умер, что тогда? Я представил, как Васаби в черном плаще под зонтиком стоит у моей могилы и говорит: «Он не понимал всю важность сохранения популяции сайгаков». И Серафим, без зонтика, зато в дождевике, добавляет: «А меня в туалет загнал. И ржал над сусумбером. Для таких в аду особый котел на три литра». От злости прибавилось сил. Я смог сам дойти до школы, забраться на третий этаж, не запыхавшись, вошел в кабинет математики. Васаби сидела за моей партой. Как всегда, как прежде. С телефоном в руках. |