Онлайн книга «Воспоминания. О Некрасове, Достоевском, Тургеневе и других»
|
Она вынесла и это испытание. Он впал в отчаяние, еще больнее возненавидел себя и все свои страдания вымещал, конечно, на ней, на подруге: «Тяжелый крест достался ей на долю: страдай, молчи, притворствуй и не плачь. Кому и страсть, и молодость, и волю – все отдала, тот стал ее палач», – восхищался он сам ее подвигом, но отказаться от палачества не мог. Это действительно была для нее крестная мука – любить больного и крутого ипохондрика, и многое простится ей за то, что она в течение пятнадцати лет безропотно несла этот крест. Она не кинула Некрасова в годы болезни, когда ему «в день двадцать раз приходил на ум пистолет», когда, например, он боялся остаться на пароходе один, чтобы не кинуться в воду, – она была его покорной сиделкой. «Давно она ни с кем не знает встречи, – писал в эту пору Некрасов, – угнетена, пуглива и грустна, безумные, язвительные речи безропотно выслушивать должна», – и как же нам не пожалеть ее за это? Чернышевский именно тогда и поцеловал ее руку, когда «безумные речи» Некрасова уязвили ее при чужих. Вдова Чернышевского, Ольга Сократовна, и через 50 лет вспоминала: «Единственно, чем бывал (Чернышевский) недоволен, так это некоторыми сторонами в отношениях Некрасова к Авдотье Яковлевне»[250]. Он обижал ее даже при детях. Одна тогдашняя девочка 14–15 лет вспоминает, как после его желчного окрика «она вся вспыхнула, и в голосе ее послышались слезы. Мы все притихли, опустили глаза, нам стало неловко». «Я замечала, – рассказывает та же свидетельница, – что отношения Некрасова к Авдотье Яковлевне доставляли последней много огорчений, и нередко она возвращалась с половины Некрасова с заплаканными глазами». «Николай Алексеевич опять обидел Авдотью Яковлевну», – говорил тогда младший Добролюбов. «Ей теперь не до нас с Ваничкою», – писал Добролюбов дяде в августе 1860 г.[251]. «…В хандре он злился на меня, – вспоминает она сама в мемуарах. – Если бы кто-нибудь видел, как он по двое суток лежал у себя в кабинете в страшной хандре, твердя в нервном раздражении, что ему все опротивело в жизни, а главное, он сам себе противен…» И на следующей странице опять: «Он находился в хандре… лежал целый день на диване, почти ничего не ел…» И снова через несколько страниц: «Некрасов… страшно хандрил…» И в другом месте опять: «Настроение духа Некрасова было самое убийственное, и раздражение нервов достигло высшей степени…» Но она умалчивает, что это раздражение нервов обрушивалось раньше всего на нее. В такие дни он упрекал ее за все, даже за ее красоту. Она ломала руки и молчала – «и что сказать могла б ему она?» – но иногда не выдерживала и истерически проклинала его. В одну из таких буйных минут он зарисовал ее, явно любуясь: Упали волосы до плеч, Уста горят, румянцем рдеют щеки, И необузданная речь Сливается в ужасные упреки, Жестокие, неправые… Такова была их семейная жизнь. Но кто осудит за это Некрасова? Он терзал, потому что терзался. И главное его терзание – ревность. «Не говори, что молодость сгубила ты, ревностью истерзана моей». Ревновать он умел, как никто. «Ревнивое слово», «ревнивые мечты», «ревнивая боязнь», «ревнивая печаль», «ревнивая тревога», «ревнивая мука», «ревнивая злоба» – это у него постоянно. И сколько в его книге ревнивцев: |