Онлайн книга «Кофейня «4 минуты 33 секунды»»
|
Там, куда указывал Рюта, я действительно разглядела вершину небольшой горы. — Ее специально здесь насыпали? — Да, это единственная в округе гора из негорючего мусора и строительных отходов. — Из мусора?! – воскликнула я. Рюта улыбнулся. Выражение его лица смягчилось – может, подействовал свежий воздух. — Вообще это парк-музей, его проектировал японо-американский скульптор Исаму Ногучи. Мне показалось, что я уже где-то слышала это имя. — В парке Одори, – продолжал Рюта, – есть странная черная скульптура. Тоже работа Ногучи. Я вспомнила, что недалеко от того места, где Таканаси рассталась с матерью, стоял черный памятник. — Ногучи создавал не просто объекты искусства для любования, а предметы, с которыми люди могли бы взаимодействовать и таким образом к ним проникаться. Когда-то здесь было болото, куда свозили мусор со всего Саппоро. Ногучи сказал, что хочет возродить это место, обезображенное человеком, при помощи искусства, и создал прекрасный парк. — Возродить через искусство… – повторила я. Сломанное нельзя восстановить полностью, утраченное не вернуть таким же, как было. Однако скульптор решил не стирать прошлое, а дать ему новую жизнь, чтобы его снова полюбили. Идеи Ногучи оказались мне очень близки, ведь сейчас я пыталась вернуть к жизни Цукко. Какое-то время мы молча гуляли по парку, разглядывая прохожих – влюбленные парочки, семьи с детьми, а иногда и с собаками. Здесь, подчиняясь неторопливому ходу времени, переплетались искусство, природа и жизни людей. Я размышляла, с чего начать непростой разговор, когда Рюта резко остановился. — Раз уж мы тут, давай поднимемся на гору? Я согласилась, хотя немного беспокоилась: вдруг кто-нибудь из знакомых увидит нас и подумает, что, предаваясь увеселительной прогулке, мы проявляем неуважение к памяти Цукко? Моэре называется горой, но склоны у нее пологие, деревьев на них не растет, так что она скорее представляет собой холм. Совершить восхождение удалось без труда, через десять минут мы уже стояли на вершине. Пусть высота и небольшая, сверху был виден почти весь Саппоро. — В сентябре здесь устраивают фейерверки. – Из-за ветра я едва различала, что говорит Рюта. – Мы каждый год приходили посмотреть на них всей семьей. Наверное, теперь перестанем… Ведь Цукико больше нет. — Прости… – Извинение само собой сорвалось с моих губ. — Химари, никто тебя ни в чем не винит. Ни я, ни родители, – сказал Рюта с горькой улыбкой. — В то утро мама ругала меня за то, что мало бываю дома… Не верила, что я иду на репетицию! Я правда не хотела опаздывать, но не могла уйти, пока мама злится… — Я понимаю. Мне стало стыдно за свои пустяковые оправдания, и я понурила голову. На самом деле я действительно сбегала из дома – там для меня не было места, а еще там стояло пианино. Вот я и шла в «Тасет», где меня принимали какой есть. Однако мама считала, что я просто отлыниваю от игры на пианино. Впрочем, переубедить ее я не особенно старалась, думая, что мои слова все равно ничего не изменят. Вот в чем моя вина. — Прости. Мне нет прощения. Надо было заставить маму мне поверить… Рюта с беспокойством посмотрел на меня, а потом перевел взгляд на городской пейзаж вдалеке. — Никто не виноват. Сейчас я уже понимаю. — Послушай… — Когда я кого-то обвиняю, на секунду становится легче. Я забываю о своем горе, и кажется, что это правильно по отношению к Цукико. Найти врага нетрудно, только вот ненавидеть и скорбеть – не одно и то же. Гнев ничего не лечит, а на душе от него словно скапливается какой-то осадок. – Он вздохнул и посмотрел мне в глаза. – Не хочу никого ненавидеть. Поэтому и прошу тебя пока не приходить к нам домой. |