
Онлайн книга «Вознесенский. Я тебя никогда не забуду»
«Комсомольская правда», февраль, 1960 П. Петров Поэтическая продукция и ее издержки Когда читаешь сборник стихотворений Андрея Вознесенского «Мозаика», сразу видишь, что поэт не из тех авторов, кто привык ходить проторенными тропами, веками утрамбованными каноническими ямбами и хореями, прописными истинами, азбучными мыслями. Вникаешь в стихи, и перед тобою встает образ поэта-искателя, который зашел в неведомые области поэзии и идет напролом, еще точно не зная, куда выйдет. … К сожалению, далеко не все то, что Вознесенский хочет преподнести в качестве нового, действительно ново и хорошо. У Вознесенского часто на первый план ставится форма стиха, невиданность поэтического образа сама по себе, как самоцель. В результате новаторство подменяется трюкачеством, смакованием поэтических сладостей. Сам поэт в одном из своих стихотворений в иронической, шутливой форме говорит: Как мне нужна в поэзии Святая простота! Но мчит меня по лезвию Куда-то не туда… Шутки шутками, но, прочитав многие стихи Вознесенского, всерьез приходится говорить о том, что его несет «куда-то не туда». … Сквозь «густой туман» никак не разглядишь авторского замысла и в стихотворениях «Лунная Нерль», «Елка», «Последняя электричка», «Колесо смеха», «Ты с теткой живешь. Она учит канцоны», «Гойя» и ряде других. Создается впечатление, что все эти стихотворения написаны в качестве некоего эксперимента в сложной поэтической лаборатории А. Вознесенского. Словно играючи и любуясь своей творческой сноровкой, произвел он их на свет, а зачем – и сам не задумался. … Вчитайтесь в стихотворение без заголовка, начинающееся строкой «Ты с теткой живешь. Она учит канцоны». Ты с теткой живешь. Она учит канцоны. Чихает и носит мужские кальсоны. Как мы ненавидим проклятую ведьму!.. Далее следует несколько слов о дружбе с девушкой и весьма странная характеристика города Суздаля: «А в Суздале – Пасха! А в Суздале сутолока, смех, воронье». Затем несколько слов о детстве любимой и концовка: «В России живу – меж снегов и святых!» И опять после чтения этих стихов напрашивается вопрос: «Который век? Которой эры?» изобразил поэт. Неужели в современной России, даже на месте древней Суздальской Руси, не разглядел он ничего, кроме тетки в кальсонах, снегов и святых? Как упражнение в оригинальности воспринимается и стихотворение «Гойя», напоминающее произведения футуристов. Я – Гойя! Глазницы воронок мне выклевал ворог, слетая на поле нагое. Я – Горе, Я – голос Войны, городов головни на снегу сорок первого года. Я – голод. Я – горло Повешенной бабы… И так далее, в том же духе. … Поэт не любит привычные, избитые словосочетания, стремится освежить поэтический язык. Это нужно только приветствовать. Но надо предостеречь автора. Формируя свой поэтический словарь, он нередко заходит «куда-то не туда» и рубит сплеча. В стихотворении «Художник» есть такие строки: Чтоб опухоли раковые Спадали с душ и тел, Чтоб коммунизм, Как раковина, Приблизившись, гудел… Сравнение коммунизма с раковиной воспринимается, как недоразумение. Шарадой звучат и такие образы: Рыла, потные и застенчивые, Чей-то лифчик жуют в кино. (поэма «Бой»). А век ревет матеро, Как помесь павиана И авиамотора. («Художник») … Ассоциации, которые помогли автору представить чудовищную помесь павиана и авиамотора, читателю неясны. … Своего рода поэтический вызов бросает читателям А. Вознесенский и своими поэмами «Бой» и «Мастера». В них много смелых мест, если брать их в отдельности, и трудно уловить смысл, направленность, если брать в целом. Так, в поэме «Бой» автору не удалось доходчиво воплотить хороший замысел о борьбе за человека, против зверя в человеке. Автор славит «Против зверя – за человека. Бой». Но, к сожалению, напряженность, целеустремленность этого боя не видна среди мозаики ярких картин и набросков. А. Вознесенскому необходимо избавиться от словесной шелухи, от погони за ложной оригинальностью, от «туманностей», чаще обращаться к современности. Владимирское издательство, баловавшее поэта своим вниманием, большую бы услугу оказало автору, отделив настоящую продукцию от издержек поэтического производства. «Призыв», Владимир, август 1960 Станислав Рассадин Кто ты? Знакомство с ним было из тех, что запоминаются. Первые стихи Андрея Вознесенского поражали «живописностью», не то малявинским, не то кустодиевским ощущением цвета, пристрастием к крупному мазку, радовали слух необычностью звучания – и все же не были поэзией в самом строгом смысле слова. Для него было важнее не что сказать, а как сказать. Впрочем, «как сказать» – это он умел! Не всякий сможет вот так изобразить великого мастера Петера Пауля Рубенса: Он жил, неопрятный, как бюргер обрюзгший, И брюхо моталось мохнатою брюквой. Небритый, уже сумасшедший отчасти. Он уши топорщил, как ручки от чашки. Дымясь волосами, как будто над чаном, Он думал. И все это было началом… Этот Рубенс нисколько не похож на галантного кавалера в шелковых чулках, расположившегося на «Автопортрете с Изабеллой Брант». Но, конечно, Вознесенский имел право увидеть Рубенса таким – словно бы сошедшим с одной из своих «Вакханалий», словно бы перенявшим сходство у его собственного сатира. Он имел на это право. Но был ли сделан хоть какой-то шаг на пути к большой победе? Да нет, вся ценность «Баллады работы» – в талантливом, упоенном, но поэтически нецелеустремленном изображении великих «работяг». Жажда красок, звуков прорывалась и таким победным криком: Долой Рафаэля! Да здравствует Рубенс! Фонтаны форели. Цветастая грубость!.. В этом не следовало видеть действительной угрозы Рафаэлю. И когда критик упрекал поэта в том, что он «без серьезного обоснования провозглашал лозунг: «Долой Рафаэля, да здравствует Рубенс!» – это как раз выглядело несерьезно. Обоснование было. Эти стихи изображают грузинский базар, а его цветастая грубость близка тяжеловесной красочности фламандцев. Это художественно точно, но задача опять была частной. И победа, если это слово подходит, тоже была частной. Все это может создать впечатление, что Вознесенский вначале писал только пейзажи да натюрморты. Нет, он обращался – и часто – к политическим, социальным, словом, к общественным темам. Иногда это ему удавалось: |