
Онлайн книга «Вознесенский. Я тебя никогда не забуду»
… Я рядом с бледным служкою Сижу и тоже слушаю Про денежки, про ладанки И про родню на Ладоге… Я говорю: – Эх, парень, Тебе б дрова рубить, На мотоцикле шпарить, Девчат любить! Он говорит: – Вестимо… — И прячет, словно вор, Свой нестерпимо синий, Свой нестеровский взор… Это по-настоящему хорошо и по-настоящему убедительно. В самом деле, несложные, но несомненные земные радости, которых лишил себя бледный служка, умение поэта увидеть в них большую ценность – все это стоит стихотворения. Здесь само по себе жизнелюбие, лихо бьющее через край, любовь ко всяким проявлениям жизни счастливо оказались художественным обоснованием и авторской правоты, и оправданности средств выражения. И та же самая лихость, размашистость звучали раздражающе чужеродно в таких стихах, как «Открытие ГЭС», «Россия». Те же средства выражения оборачивались декоративным стилем «рюсс»: Вздрогнут ветви и листья. Только ахнет весь свет От трехпалого свиста Межпланетных ракет! Лихо придумано! И ярко, и броско, и впечатляюще. И при всем том безвкусно, потому что это – «придумка», украшение. В чем же причина этой и подобных неудач? В рассудочности – как ни странно звучит это слово в применении к буйному, своеобразному стилю Вознесенского. В рассудочности, которая неизбежна, когда стихи не вдохновлены идеей… К счастью, эти жестокие слова относятся не ко всем из первых гражданских стихов Вознесенского. Благодаря своей талантливости он нередко делал художественное открытие там, где и не предполагал, и даже вопреки своим рассудочным замыслам. Так был в «Мастерах», одной из его лучших вещей. Замысел поэмы понять не трудно. Вознесенский рассказал нам, как Иван Грозный задумал выстроить храм, «чтоб царя сторожил, чтоб народ страшил». А народные мастера построили такой, что «пылал в полнеба, как лозунг к мятежам». Храм дерзкий, земной, языческий. Конечно, это спор с Кедриным, в «Зодчих» которого рассказан тот же полулегендарный эпизод, но рассказан в более печальных, строгих, «иконописных» тонах, чем хотелось бы Вознесенскому. А его мастера – бунтари, охальники. Причем ясно, что речь – не только о строителях храма Покрова. Имя Бармы поставлено рядом с Микеланджело и Дантом, а историческая прикрепленность «Мастеров» условна. Условна и потому, что у Ивана IV не было «царевны целомудренной», и потому, что описание храма больше напоминает теперешнего Василия Блаженного с его буйной восточной раскраской (в XVI веке он был бело-розовым). Но дело не только в этом: Кедрин, давший точную историческую картину, тоже ведь переместил Рублева на полтора века. Вдобавок Вознесенский откровенно «модернизирует» старину. Он не хочет перевоплощаться в современника Бармы, он глядит на диковинный храм искушенным взглядом современника Мичурина и Жолтовского. Получается своеобразная «комбинированная съемка»: Здесь купола-кокосы, И тыквы-купола. И бирюза кокошников Окошки оплела Сквозь кожуру мишурную Глядело с завитков — Что чудилось Мичурину Шестнадцатых веков. Это хорошо увидено и очень хорошо написано. Но это сращение эпох – не самоцель. Основный смысл его – в преемственности и неиссякаемости творчества… Поэма, добросовестно и изобретательно, то выполняя, то превозмогая первоначальный замысел, движется от одного удачного куска к другому через неудачные, необязательные. Но вот она подбирается к эпилогу: Вам сваи не бить, не гулять по лугам. Не быть, не быть, не быть городам!.. Ни белым, ни синим – не быть, не бывать. И выйдет насильник губить — убивать. И женщины будут в оврагах рожать. И кони без всадников мчаться и ржать, Сквозь белый фундамент трава прорастет. И мрак, словно мамонт, на землю сойдет… Ни в снах, ни воочию, нигде никогда… Врете, сволочи! Будут города! Вот где прорвалось сквозь правильную, но внешнюю, сквозь заданную тему настоящее, главное, скопившееся к концу поэмы. Это – трагедия искусства, творчества, которое выкорчевывают ненавистники народа, понимающие его бунтарскую и созидательную силу. Это – понимание творчества, как основы всего живого, того, ради чего и благодаря чему живут люди. И это в еще большей степени – превозмогание трагедии, победа, радостный крик о том, что творчество вечно, как сама жизнь. … Но откуда же это «раздвоение» личности? Почему таланту Вознесенского приходится превозмогать его же рассудочность? Дело в том, что он в тех стихах, о которых говорилось, еще далек от своей – завоеванной и пережитой – темы. Более того, он не сразу начал даже поиски этой темы, захлебнувшись в потоке жизненных впечатлений, каждое из которых казалось важным и самоценным. Кто-нибудь может посмеяться над тем, что я пишу о молодом поэте Вознесенском в неизменном перфекте – «писал», «был», «создавал»… Но я это делаю сознательно. Его последние стихи приобретают новое качество. Они могут стать мостиком к тому большому будущему, которое Вознесенскому дружно пророчат… Кто мы – фишки или великие? Гениальность в крови планеты. Нету «физиков», нету «лириков» — Лилипуты или поэты! Независимо от работы, Нам, как оспа, привился век. Ошарашивающее – «Кто ты?» Нас заносит, как велотрек… Кто ты? Этот вопрос вызван не честолюбием – предельной ответственностью. Быть «хуже других» перестало быть делом личного самолюбия, стало делом общественным. И ответить на вопрос «кто ты?» нелегко. Это вопрос не оценки, а пути. Не «какой ты сейчас», а «каким будешь», «чего хочешь»… Впрочем, подождем пока. Я уверен, что гораздо больший материал для разговора о качественно новых вещах Вознесенского даст ближайшее время. Будем надеяться, Андрей Вознесенский сейчас приготовился сделать решающий шаг, разделяющий понятия «талант» и «поэт». «Литературная газета», 8 октября 1960 Юрий Верченко Молодые поэты смакуют опустошенную любовь Должно быть, кокетничать своей «смелостью», способностью высказывать суждения, противоположные общепринятым, считается у некоторых молодых авторов признаком хорошего тона. Однако это не мешает появлению рецидивов старой болезни у иных наших поэтов. Симптомы ее, несомненно, сказываются и в творчестве Андрея Вознесенского. Вот, например, его стихотворение «Пожар в Архитектурном», опубликованное в журнале «Октябрь». Поэт любуется воображаемым пожаром, охватившим архитектурный институт. Он в восторге восклицает: |