Книга Хозяйка старой пасеки, страница 121 – Наталья Шнейдер

Вот и ответ, почему молоко и масло покупалось.

— Все же сколько это — «прочие коровы»?

Я пролистала обгорелые листы, но так и не нашла. Зато нашла «Списаны недоимки жителям села Чернушки из-за града, побившего рожь на пяти десятинах». Или вот еще…

— «На поле пшеницы за сосновым оврагом обнаружен закрут, — вслух прочитала я. — Послан Фомка к отцу Василию, однако тот отбыл в город к благочинному, а после убыл в Осинково к умирающему. Пока ждали священника, прошли дожди…»

Я недоуменно посмотрела на исправника.

— Крестьяне верят, что закрут или залом — узел на пуке колосьев — завязывают колдуны, чтобы свести с кого-то порчу. Любой, кто коснется его или пройдет мимо, примет эту порчу на себя. Поэтому срезать залом обязательно зовут священника с молитвой.

— Но это же бред!

Стрельцов пожал плечами, будто говорил: мы с вами это понимаем, однако что поделать.

— «…прошли дожди три дня кряду, отчего пшеница полегла и почернела. По сбору урожая недобрано пять четвертей пшеницы до ожидаемых двенадцати с десятины». «Из-за протечки крыши в амбаре испорчено пять пудов муки». Да это не имение, а тридцать три несчастья!

— Которые очень трудно проверить задним числом. Скот уже продан неизвестно кому, пшеница уже сгнила, мука выброшена. Якобы выброшена. — Он вздохнул. — Глафира Андреевна, я очень вам сочувствую, но нельзя же до такой степени не интересоваться собственными делами!

Наверное, он прав. И все же у меня не поворачивался язык обвинять девочку, не справившуюся с горем. А вот с ее теткой я бы поговорила. Как и с приказчиком и с экономкой. Но ни до кого из них сейчас не дотянуться — по разным причинам, и это только усилило раздражение.

— А вам не приходило в голову, что иногда просто нет сил? — огрызнулась я. — Что только осознание греха удерживает от… От того, чтобы перестать непонятно зачем коптить небо — но думать, видеть, жить просто невыносимо, и остается только…

Я махнула рукой. Попыталась встать из-за стола — слишком резко, голова закружилась, я пошатнулась.

Стрельцов подхватил меня под локоть.

— Иногда жить — слишком больно, — негромко сказал он. — Когда начинаешь думать — а стоило ли бороться, если одно испытание сменяется другим и кажется, будто этому не будет конца.

Почему-то мне стало стыдно. Да, я разозлилась не за себя — за Глашу, но все же этот человек тоже пережил такое, чего никому не пожелаешь.

— Меня удержала мысль, что Господь ничего не делает зря и, значит, моя жизнь еще зачем-то нужна ему. Как и ваша. — Он улыбнулся и добавил совсем другим тоном: — Возможно, для того, чтобы мы вместе разобрались в этом, как вы изволили выразиться, «армагеддоне в борделе».

— Это действительно станет эпическим подвигом. — Я была ему благодарна за легкость, с которой он сгладил неловкость внезапного откровения. — Но я надеюсь, что у Господа на уме не только это.

Я встретилась с ним взглядом. В груди потеплело, а сердце отчего-то понеслось вскачь. Нельзя же так, я же взрослая женщина, а не шестнадцатилетка! Раздражение на себя только добавило румянца на щеки, я торопливо опустила глаза. Стрельцов выпустил мой локоть, прокашлявшись. Сделал вид, будто снова заинтересовался документами, однако пальцы его зависли над столом, выдавая, что мысли его тоже где-то не здесь.

Неловкость развеяло явление Марьи Алексеевны.