Книга Мой милый Гаспаро, страница 37 – Татьяна Ренсинк

— У Вас доброе сердце, но помните, я боюсь тех слухов, что ходят, — повторила опасения Анна Романовна. — Если бы я знала, что в этом доме происходят некие странные и опасные вещи, никогда бы ни одну из моих девочек не отдала бы сюда.

— Я до последнего надеялся, что опасности нет, — повинился Азарьев. — Но уверяю, я вовремя обратился в канцелярию за помощью. Они расследуют дело, сообщают обо всём мне и очень скоро, очень, уверяю, всё будет прекращено. Моему сыну придётся отвечать, коль он, действительно, замешан во всём, в чём его подозревают.

— Представляю, что Вы чувствуете, — смотрела Анна Романовна так, словно сняла маску строгости, стала настоящей, сочувствующей особой. — Он же Ваш сын.

— Вы всё ещё не верите мне, — улыбнулся, не скрывая грусти, Павел Александрович. — А я уверяю Вас, что всегда любил только Вас.

— Ах, умоляю, Вы снова не сдержали обещания не говорить и слова о любви, — с укором взглянула его милая душе собеседница, но она скорее отвела взгляд в сторону. — Решите поскорее эти дела, чтобы девочкам не угрожала опасность. Не обещайте ничего, просто сделайте это.

Она сразу, только договорила, оставила его в саду одного. Быстро увезла её ожидавшая всё время у входа карета, и, пока не исчезла из вида, Павел Александрович так и смотрел ей вслед…

— Никак не забыть мне взгляда нашей воспитательницы, — вздохнула Алёна, когда тем вечером сидела в спальне сестры вместе с нею…

Всё им казалось, идёт как прежде: секретничают вечерами, радостные мечты не покидают, только находятся теперь в ином доме, где происходит что-то далеко неприятное и тайное. Они сидели тем вечером в спальне, ожидая прихода Гаспаро, но уже уговорились, что сделают всё возможное, дабы о данном свидании не прознал никто…

— Как она строго смотрела, когда я пыталась отвлечь папеньку чтобы сразу в гостиную не вошли да не застали тебя с Гаспаро, — вспоминала Алёна. — Сразу было видно, не поверила Анна Романовна мне. Будто насквозь видела.

Только Юлия смотрела всё в окно:

— Где же он?…

Тщетно я скрываю сердца скорби люты,

Тщетно я спокойною кажусь:

Не могу спокойна быть я ни минуты,

Не могу, как много я ни тщусь.

Сердце тяжким сном, очи током слезным

Извлекают тайну муки сей:

Ты мое старанье сделал бесполезным:

Ты, о хищник вольности моей!

Ввергнута тобою я в сию злу долю,

Ты спокойный дух мой возмутил,

Ты мою свободу пременил в неволю,

Ты утехи в горесть обратил:

И к лютейшей муке ты, того не зная,

Может быть, вздыхаешь об иной;

Может быть, бесплодным пламенем сгорая,

Страждешь ею так, как я тобой.

Зреть тебя желаю, а узрев, мятуся

И боюсь, чтоб взор не изменил:

При тебе смущаюсь, без тебя крушуся,

Что не знаешь, сколько ты мне мил;

Стыд из сердца выгнать страсть мою стремится,

А любовь стремится выгнать стыд;

В сей жестокой брани мой рассудок тмится,

Сердце рвется, страждет и горит.

Так из муки в муку я себя ввергаю;

И хочу открыться, и стыжусь,

И не знаю прямо, я чего желаю,

Только знаю то, что я крушусь.

Знаю, что всеместно плена мысль тобою.

Вображает мне твой милый зрак;

Знаю, что, вспаленной страстию презлою,

Мне забыть тебя нельзя никак.*

Так и стоя у распахнутого окна, сёстры тихонько напевали. Тоску их душ наблюдали прокравшиеся под покровом ночи Гаспаро и Фабио. Они стояли под окном и смотрели на балкон рядом. Оба понимали без слов, как легко получится пробраться к девушкам, чтобы никто не заметил. Рядом стоящее дерево являлось сему подмогой.