Книга Хозяйка старой пасеки 3, страница 110 – Наталья Шнейдер

Судя по лицу Вареньки, ей не было понятно, но расспрашивать она не стала. Исправник продолжал:

— Так что теперь у суда будут показания о прямом умысле на убийство и о… другом преступлении. Скорее всего, приговор окажется относительно мягким — к счастью, Матрена жива. Но для того, чтобы окончательно порвать с мужем, каторжных работ, пусть и, недолгих, достаточно. Судья и так ворчит, что я ему занял всю тюрьму для низших сословий, так что суд будет быстрым. — Стрельцов покачал головой. — В отличие от губернского суда. Глафира Андреевна, вам нужно будет написать прошение о получении вводного листа заново. Они его потеряли.

Я выругалась про себя. Бюрократия явно была одинаковой во все времена и во всех мирах. Что ж, я в любом случае не собираюсь распродавать свои земли направо и налево, так что подожду.

— Хорошо. Напишу новое сегодня же.

Еще Стрельцов рассказал, что смерть Савелия признана несчастным случаем. Варенька, конечно, тут же вспомнила о грабежах и копорке, но Стрельцов с улыбкой покачал головой. Графиня надула губки, но настаивать не стала, хорошо зная кузена.

Остаток дня пролетел как в тумане. Все мои планы, все списки дел пошли прахом. Варенька взахлеб рассказывала о том, что произошло за неделю: как я разбиралась с мужиками, как Нелидов назначал нового старосту, а еще про рыбалку и новые ульи. В ее голосе было столько детского восторга, что Стрельцов, который поначалу хмурился при упоминании управляющего, увлекся и начал расспрашивать сам. Разговор плавно перетек к успехам мальчишек в грамоте, а потом и к новым главам ее романа.

Мне нужно было идти работать. Хотя бы разобрать документы и написать письма, проверить отчеты управляющего о полевых работах и состоянии покосов, но я не могла заставить себя уйти. Просто сидела, слушала их болтовню, время от времени вставляя слово, и ловила на себе его взгляды — теплые, внимательные, почти осязаемые. И чувствовала себя до смешного счастливой.

Только вечером, после ужина, когда гости разошлись по комнатам, я все же отправилась в кабинет. Нужно было заново написать прошение в суд. Проверить расчеты Стрельцова. Но работа не шла. Перо скрипело, сажая кляксы, мысли путались. Я комкала один лист за другим. Голова была не там. Сердце было не там. Оно осталось в гостиной, рядом с ним.

Все в доме уже должны были спать. За окном стрекотали сверчки, в комнате мерно тикали часы. Я снова обмакнула перо в чернильницу.

Дверь кабинета тихо открылась. На пороге стоял Стрельцов.

— Глаша, ты по-прежнему загоняешь себя до смерти, — сказал он, прикрывая за собой дверь.

Это внезапное «ты» было таким неожиданным и таким… личным, что я растерялась. Смотрела, как он пересекает кабинет. Без мундира, в одной рубахе с расстегнутым воротом, он до боли напоминал того, каким был, когда готовил медвежатину. И я не могла оторвать от него глаз.

Он отодвинул от меня бумагу и чернильницу, вынул из руки перо. Взял мои пальцы в свои, бережно их разминая.

— Нельзя же так, — прошептал он. — Побереги себя хотя бы ради меня.

Надо было выдернуть руку, встать и уйти, но его горячие пальцы гладили мою ладонь, расслабляя сведенные мышцы, и вместе с ними, кажется, таяла моя воля.

Стрельцов склонился, приник губами к моей ладони. К запястью, где бешено мчался пульс. Заглянул мне в глаза.