Книга Король плоти и костей, страница 29 – Лив Зандер

Несчастный случай, но я чувствовал вину, пропитавшую ее до мозга костей.

– Ты винишь себя в его смерти. Почему?

Она опустила голову еще ниже, и голос упал до шепота:

– Потому что я послала его туда.

Ни плоть, ни кости не безупречны. Зачем винить себя за скользкие камни, за пронизывающий ветер, за чужой неверный шаг? Но она винила – и вина ее была так велика, что ее ощутил даже я.

– Ты любила мужа?

– У меня была крыша над головой, еда в животе и собственный сад. – Она взяла еще кусок хлеба, настороженно поглядывая на меня, примечая, размышляя… строя планы. – Не было любви, но у меня было куда больше, чем у большинства. И за ремень он брался не больше десятка раз.

– И за какие же проступки он наказывал тебя болью?

Она пожала плечами.

– В основном за то, что пререкалась с ним на людях.

Да, она языкастая штучка, но мне это, кажется, нравится. Отличное развлечение.

– Ты не была тиха и покорна?

Моя маленькая смертная говорила с набитым ртом, ей определенно недоставало манер, но они все равно давным-давно уже надоели мне.

– Иногда я бываю тиха. И время от времени покорна. Но одновременно и то и другое – никогда.

– И что, наказания исправляли твое… поведение? Может, мне смастерить ремень из шкуры того зверя, который следующим явится к Бледному двору? Может, это излечит тебя и ты оставишь идею бежать?

– Лечатся в нашем доме сушеными травами, что висят под стропилами.

Моя грудь заныла: давно позабытое ощущение, когда легкие сжались и вытолкнули из горла слабый смешок.

– Откровенно говоря, твоя верность этому выродку сильно меня озадачивает.

– Джон был хорошим человеком.

– Настолько хорошим, что отстегал тебя ремнем всего десяток раз? Я презираю боль, Ада. Но еще больше я презираю тех, кто причиняет ее, не ведая милосердия.

– Да как ты смеешь говорить о милосердии? – Тряхнув головой, она швырнула на блюдо остатки хлеба. Я чувствовал, как кровь стынет в ее жилах от ужаса, ярости и смятения. – Да, мой муж порол меня, но так поступают все мужья со всеми женами. Но он никогда не держал меня под замком, никогда не брал…

– Успокойся.

– …не брал меня силой, даже когда возвращался домой пьяным в стельку, и, конечно, не заталкивал свой длиннющий член в мой… в мой горящий зад…

Она осеклась, затихая, когда я замедлил биение ее беспокойного сердца, превратив гнев в слабое покалывание под кожей. Ах, моей маленькой смертной не понравился мой вход через выход. Да, наверное, грубовато, грубовато, что-то там порвалось, но, ох, как же туго ее неразработанные мышцы сжимали мой зудящий член!

– Что ты сделал? – Она прижала руку к груди, но лишь на миг. Потом ее пылающий взгляд вонзился в мои глаза. – Значит, тебе недостаточно отнять у меня остатки гордости, теперь ты решил украсть и мою ярость?

– Хорошая маленькая смертная получает мои губы на своей щелке. – Я прижал руку к ее щеке, наслаждаясь тяжестью ее головы, которую я заставил навалиться на мою ладонь. – Плохая маленькая смертная, которая от меня убегает, получает мой член в свой задик и мое семя на свое лицо. Или, может, все-таки рубцы на спине?

– Бери ремень, если хочешь, бей, только ничего не добьешься.

А еще я могу приковать ее к трону.

– Будешь еще пытаться бежать?

Губы ее задрожали, но она не отвела взгляда.

– Да. И спрячусь у черта на куличках так, что до седых волос ты не отыщешь меня.