Книга Изгнанник Ардена, страница 166 – Софи Анри

Наверное, ты сейчас в ужасе. Возможно, плачешь, но, если верить твоей матери (она говорила, что у тебя весьма крутой нрав), ты, скорее всего, проклинаешь меня самыми страшными ругательствами. Я понимаю твои страхи, боль и непринятие. Такие потрясения сложно перенести даже взрослому мужчине, что уж говорить о хрупкой девушке. Но я знаю, что в тебе кроется великая сила, мудрость и стойкость, и ты сможешь довести до конца то, что не успел я.

Ты должна свергнуть самозванца и возглавить свой народ. Сейчас у тебя наверняка назревает вопрос, почему я не поручил это дело своим приближенным, почему не сверг Стефана сам. Ответ до примитивного прост. У меня не осталось ни сил, ни смелости. Я уже потерял двух дочерей, и свергнуть собственными руками того, кого любил и воспитывал как родного сына, у меня просто не хватило бы духу. Да, Стефан совершил много злодеяний и строил козни против меня, но это не отменяет того факта, что я считал его своей плотью и кровью.

Мне тяжело признать, что он жадный до власти тиран, который не будет печься о процветании народа, если взойдет на престол. Мой поступок малодушен, раз я взваливаю эту ответственность на тебя, моя дочь. Но я оставляю право выбора за тобой.

Имена всех людей, которые готовы будут засвидетельствовать законность твоих притязаний на трон, хранятся в этой шкатулке. Когда будешь готова открыть миру правду о себе и повести свой народ в светлое будущее, они тебе помогут. Если же сейчас ты преисполнена ненависти ко мне и не желаешь быть втянутой в водоворот политических игрищ, а просто прожить тихую, неприметную жизнь вдали от Изумрудного дворца, просто сожги шкатулку.

Я люблю тебя и горжусь, вне зависимости от твоего выбора.

Твой отец,

Таннат Адесто

Остальная часть разговора прошла для Адалины как в тумане. Она смутно помнила, как Тристан расспрашивал о лекаре Рафаэле, чтобы найти его по приезде на Великий Материк. Бернард сказал, что хочет отомстить ненавистному брату за сожженную деревню, и согласился отправиться с ними на Запад, чтобы свидетельствовать против Стефана, а Тристан заверил, что вернет его в Иверас к семье живым и невредимым. Потом они обсуждали что-то еще, но Адалина уже не слушала. В груди все кипело, бурлило и вырывалось наружу подобно лаве в жерле действующего вулкана.

Наконец Тристан забрал шкатулку, попрощался с Бернардом и вывел Адалину на улицу, крепко держа за руку. Он ни о чем не спрашивал, ничего не говорил.

Так они и добрались до постоялого двора.

– Стой здесь, – приказал он у входа в таверну, и Адалина даже не подумала спорить. Солнце напекало макушку, вызывая головную боль, и она была не против рухнуть без чувств от перегрева, лишь бы успокоить беснующуюся бурю в душе.

Через несколько минут вышел Тристан. В одной руке он по-прежнему держал шкатулку, а во второй – мешок, который странно позвякивал при каждом его шаге.

– За мной.

Он направился в заднюю часть постоялого двора, где содержались куры и козы. Они остановились у самого дальнего сарая без кровли, дверей и окон, судя по всему, недостроенному.

– Держи. – Он вложил в ладонь Адалины глиняную чашку со сколом. – А теперь бросай в стену.

Адалина недоуменно уставилась на него, сжимая посуду в руках.

– Зачем?

– Помнишь, что я говорил? У неодушевленных предметов не нужно просить прощение. Не держив себе гнев, иначе он сожрет тебя или ты выплеснешь его на тех, кто тебе дорог.