Книга Голод, страница 135 – Лора Таласса

– Но именно в такие несчастливые дни появлялось мое немногочисленное имущество. Конечно, его отбирали… да и не все ли равно. Я был слишком слаб и изранен, чтобы пустить его в ход или применить какие-то свои сверхспособности.

Перед моим мысленным взором рисуются картины – ужасные картины, – и мне физически больно представлять себе Голода таким. Даже вообразить не могу, как больно ему было, когда его сила ему изменила.

– Они и дух мой сломили, – тихо признается он, глядя на вино в бокале. Словно это воспоминание слишком болезненно, чтобы вынести его на трезвую голову, он подносит бокал к губам и осушает его тремя большими глотками.

Я кладу руку всаднику на бедро и сжимаю.

– Мне очень жаль. Правда.

Я не жестокий человек, и его слова и выражение его лица пробуждают во мне инстинктивное желание защищать.

Его послали сюда убивать людей – очевидно, потому, что мы, по мнению Бога, слишком погрязли во зле, – и мы умудрились доказать, что мы еще хуже, чем наша репутация.

Всадник накрывает мою ладонь своей и сжимает ее. При этом прикосновении сердце у меня колотится, и вовсе не от страха или тревоги.

– Как ты от них сбежал? – спрашиваю я. Этой части истории я еще не слышала.

– Один из этих людей потерял бдительность и заснул, когда я восстанавливался. Мне удалось собраться с силами и прикончить его и остальных, кто меня охранял. Потом я вырвался на свободу и… остальное ты знаешь.

Он протягивает руку и берет бутылку кашасы. Открывает крышку и отхлебывает почти бесцветный напиток.

Я смотрю на него, впитывая в себя весь его гнев и всю его боль. То, из чего он по большей части и состоит. Но среди всего этого я уже видела проблески чего-то более мягкого, доброго, что прорастало в нем, несмотря на все пережитые зверства, несмотря на его собственное врожденное стремление убивать нас.

Я беру косу Голода обеими руками и снимаю ее с его колен.

Всадник смотрит пристальным взглядом, но не останавливает меня. Я откладываю косу в сторону, а затем вынимаю из руки Голода бутылку кашасы.

– Ни с чем меня хочешь оставить, да? – спрашивает он, хотя и не противится.

Я подношу бутылку к губам и делаю глоток. Пожалуй, я еще ни разу в жизни не пила столько за один вечер.

Опускаю бутылку и разглядываю ее.

– Ты серьезно говорил тогда про алкоголь? – спрашиваю я, вспомнив его давние слова.

– А что я говорил?

Я смотрю ему прямо в глаза.

– Что алкоголь смывает память о любых грехах?

Голод коротко улыбается, хотя и невесело.

– А иначе стал бы я столько пить, по-твоему?

Я стараюсь не вдаваться в подробности. Не думать о том, что, возможно, у Голода и правда бывают такие же минуты раскаяния и ненависти к самому себе, как у меня.

Очень осторожно ставлю кашасу на стол и наклоняюсь ближе к Голоду. Мои колени касаются внутренней стороны его бедер. Алкоголь придает мне храбрости.

– Тогда, может быть, он смоет память и об этом грехе.

С этими словами я целую его.

Губы у него словно атласные. Не помню, чтобы они были такими, когда я целовала его в прошлый раз.

И, как и в прошлый раз, Голод реагирует не сразу. Он, очевидно, шокирован. Этот поцелуй вообще не прерывается сразу же только потому, что я уже выпила чуть ли не больше собственного веса и моя уверенность в себе взлетела до небывалых высот.

Но потом губы Жнеца размыкаются, и внезапно он отвечает на поцелуй с такой страстью, что мне даже нелегко за ним угнаться. Он обхватывает меня одной рукой за талию и одним ловким движением усаживает к себе на колени.