Книга Жемчужина боярского рода. Часть 2, страница 44 – Ива Лебедева

Что ж, как я и предполагала, папенька нашел способ выкрутиться. Правда, ценой одного из племянников… Интересно, что думает об этом сам Николенька? А его мать? Почему не отгрызла голову братцу? Объявить недееспособным, даже временно, — это местами даже хуже, чем просто выгнать из рода.

— Бедный Николенька, — пожала я плечами. — Не повезло братцу. Впрочем, я все же взыщу с него компенсацию. Помнится, он унаследовал от отца пару занятных безделушек и деревеньку всего за двести верстот столицы? Промотать не успел, я узнавала. Мне они пригодятся. С чего-то ведь надо начинать новый род.

Откуда-то из-за моей спины, со стороны двери, послышалось сдавленное шипение, будто кто-то наступил змее на хвост или выдернул затычку из надутого матраса. Даже оглядываться было не надо, чтобы догадаться: тетушка подоспела. Но не стала сразу входить в кабинет — вообще всем домашним это запрещено, одна только отвергнутая дочь такая смелая стала, а Серафима Платоновна подслушивала у двери.

— Входите, тетушка, чего ж на пороге мяться, — беспечно пригласила я, даже не взглянув на поджатые губы родителя.

— Ты! — Серафима все же влетела в кабинет и остановилась перед нашими креслами, пылая праведным гневом. — Бесстыжая, наглая девчонка! Да как ты смеешь даже говорить о том, чтобы отнять у моего сына последнее⁈

— Что ж вы, тетушка, братца своего не приструнили, когда он Николеньку так опустил и в правах, и в глазах общества? — Я откинулась на мягкую спинку и сделала еще один глоточек кофе с коньяком. — Ведь от такого обращения ваш сын потерял гораздо больше.

— Это тоже твоя вина, мерзкая девка! — Серафима так пылала, что от нее шел натуральный яростный жар, сильнее, чем от дров в камине. — Это ты заставила моего мальчика дать обещание рода!

— Да что вы? — удивилась я. — А мне помнится, все было наоборот. Я категорически не хотела брать Николая в аномалию. Но он настаивал, размахивал перед гильдией указанием самого господина канцлера и был согласен на любые условия. Кстати, вы не думали просить компенсации в имперской канцелярии? Ведь Николай выполнял их задание. Или нет?

— Да-да, все твое скоморошество с затвором и бедной больной, почти умирающей тенью, оказалось обманом! — выпалил родитель. Ничего себе претензии!

— То есть мне действительно нужно было лечь там и умереть с голода? — поинтересовалась я, едва поворачивая к нему голову. — Особенно в свете того, что вы обо мне забыли настолько, что даже содержания не выделили? Вот это, я понимаю, родительская любовь. Вот это забота! Вы искренне считаете, что я обязана быть за это благодарна?

— Не переиначивай мои слова! — вспыхнул папенька.

Ну не привык Павел Платоныч разговаривать в таком тоне с теми, кого считал ниже себя. Именно поэтому слегка растерялся. Ведь до истечения месяца, назначенногоего величеством, еще три недели с хвостиком, а до этого момента он никак не может на меня влиять. Даже влепить отеческую оплеуху не смеет. И как тогда разговаривать? Орать и обвинять не помогает. Я в ответ только ядовито отплевываюсь. Вот и растерялся родитель.

На что и был расчет, признаться честно.

— Разве я что-то переиначиваю? Я просто говорю, что, помимо ваших махинаций с обещанием рода, которые все едино ударят по репутации рода Барятинских, у меня есть еще два боярских обещания и один долг жизни. И я могу, коли дело до того дойдет, попросить у тех же Снежинских, чтобы они подняли в совете бояр вопрос уже о вашей, папенька, и вашей, тетушка, дееспособности. А если Вьюжины и Орловские поддержат… да Лисовские присоединятся… как думаете, на чью сторону встанет совет? — Я довольно зло усмехнулась, пряча чуть вздрагивающие пальцы за чашкой с кофе. — К тому же не забывайте. Я пять лет на том кордоне просидела. Вы правда думаете, что последний рейд чем-то сильно отличался от ранних? И Снежинские, Вьюжины, Лисовские — мои первые должники?