Книга Потусторонние истории, страница 45 – Эдит Уортон

Поначалу Нойза это ничуть не волновало – он считал себя «непонятым»и, как всякий непризнанный гений, когда возвращался очередной опус, сочинял вдогонку новый. В конце концов Гилберт впал в отчаяние и накинулся на меня с обвинениями – мол, я его обманул и бог знает что еще. Я разозлился и возразил, что он обманул себя сам. Сам обратился ко мне, заявив, что намерен писать, и я помогал ему изо всех сил. Вот и все мои грехи, да и старался я не столько ради него, сколько ради его двоюродной сестры.

Мои слова, похоже, возымели действие, и с минуту Нойз молчал. Потом сказал:

– У меня не осталось ни времени, ни денег. Что мне теперь, по-вашему, делать?

– Не будьте ослом, – ответил я.

– Что вы имеете в виду? – не понял он.

Тогда я взял со стола письмо и протянул ему.

– Я имею в виду ваш отказ от предложения миссис Эллингер стать ее секретарем с жалованьем в пять тысяч долларов. Оно таит в себе неплохие перспективы.

Гилберт в гневе выбил письмо у меня из рук.

– О, мне прекрасно известно, что оно таит! – выпалил он, покраснев до корней волос.

– Тогда каков же ваш ответ?

Он молча отвернулся и медленно пошел к двери, а задержавшись у порога, еле слышно проговорил:

– Вы действительно считаете мои сочинения никуда не годными?

Я был утомлен и страшно зол, поэтому лишь рассмеялся ему в лицо. Не стану отрицать: это было непростительно. Но не забывайте, что юноша был глупцом и что я сделал для него все, что мог, – решительно все.

Нойз вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. В тот же вечер я отбыл во Фраскати, где обещал провести воскресенье с друзьями. Я был рад сбежать от Гилберта, а заодно, как выяснилось в ту же ночь, и от ненавистных глаз. Как и в первый раз, я провалился в глубокий летаргический сон; а проснувшись поутру в тихой спальне над дубовой рощей, почувствовал одновременно изнеможение и облегчение, которые всегда следовали за таким сном. Я провел две блаженные ночи во Фраскати, а когда воротился в Рим, обнаружил, что Гилберт исчез… О, не подумайте – обошлось без трагедий. Он просто сложил свои рукописи и уехал в Америку – к семье и конторской работе на Уолл-стрит. Он даже оставил мне вполне достойное послание, в котором сообщал о своем решении, и вообще, надо сказать, для дурака повел себя в данных обстоятельствах на удивление разумно…

IV

Калвин вновь умолк; Френем по-прежнему сидел неподвижно, очертания его юной головы отражалисьв стоящем за ним зеркале.

– И что же стало с Нойзом? – наконец спросил я, все еще чувствуя неудовлетворенность и желая уловить связующую нить между параллелями рассказанной истории.

Калвин пожал плечами.

– Да что с ним могло стать, если он был ничем? Ни о каком «становлении» не могло быть и речи. Какое-то время он прозябал в конторе, потом вроде получил должность клерка в консульстве и невыгодно женился в Китае. Я встретил его однажды в Гонконге, много лет спустя. Он растолстел и был небрит. Поговаривали, что он пьет. Меня он не узнал.

– А глаза? – опять спросил я после затянувшейся паузы, отягощенной молчанием Френема.

Калвин потер подбородок, задумчиво глядя на меня из темноты.

– После того разговора с Гилбертом я больше их не видел. Вот и ищите разгадку, если угодно. Я, честно признаться, связи так и не нашел.

Он поднялся, сунул руки в карманы и проковылял на затекших ногах к столу с напитками.