Книга Потусторонние истории, страница 73 – Эдит Уортон

Факсон вспомнил, как предавался бесплодным размышлениям о своих невзгодах в поезде и как горечь перешла в отчаяние, когда выяснилось, что сани из Веймора за ним не приехали. Хотя он и шутил с Райнером над забывчивостью миссис Калм, приятного в этом было мало. Всему виной неприкаянность: не имея в жизни опоры, он позволял всякой ерунде выбить у себя почву из-под ног. Холод, отсутствие надежд и свербящее чувство невостребованных способностей лишь подтолкнули его к той опасной грани, над которой уже не раз зависал загнанный разум молодого секретаря.

Иначе как объяснить, что, вопреки всякому здравому смыслу, именно ему, постороннему человеку, выпало на долю это испытание? Что оно значило, какое имело к нему отношение и как он должен был себя повести?.. Или как раз в силу вечной неприкаянности, неимения собственного угла и опоры в жизни, защищающей его от внешнего мира, в нем и развилась повышенная восприимчивость к чужим несчастьям?

Мысль заставила Факсона содрогнуться. Нет! Нельзя примириться с такой страшной участью; против этого восставало все его естество. Уж лучше пусть он окажется больным, одураченным или даже безумным, но только не единственным очевидцем подобных предостережений!

Добежав до ворот, он остановился перед темной сторожкой. Поднявшийся ветер хлестал снегом по лицу. Молодой человек так замерз, что начал колебаться. Не стоит ли вернуться и подвергнуть свой рассудок новому испытанию? Он еще раз взглянул на темную аллею, ведущую к дому.Сквозь деревья пробивалась одинокая полоска света, вызывая в памяти лампы, цветы и лица собравшихся в той роковой комнате.

Вспомнив, как примерно в миле от Овердейла кучер показывал дорогу на Нортридж, Факсон зашагал в том направлении. Ветер тотчас ударил в лицо и мгновенно превратил мокрый снег на усах и ресницах в лед. Такие же мельчайшие льдинки миллионами лезвий царапали горло и легкие, но беглец упорно продвигался вперед, преследуемый видением теплой комнаты. Ноги утопали в глубоких, неровных сугробах. Ветер, как гранитный утес, преграждал ему путь. Молодой человек спотыкался о затвердевшие колеи, проваливался в снег, хватал ртом воздух и без сил замирал, словно незримая рука вцеплялась в него железной хваткой; а затем с усилием делал очередной шаг, сжимаясь всем телом, чтобы противостоять натиску пронизывающей до костей стужи. Из непроглядной тьмы в него летел снег; раз или два он останавливался и смотрел по сторонам, боясь, что пропустил дорогу в Нортридж, однако, не видя никаких поворотов, двигался дальше.

Наконец, уверенный, что прошел больше мили, Факсон сделал передышку и оглянулся. Ему мгновенно полегчало: прежде всего оттого, что ветер больше не дул в лицо, а еще потому, что вдалеке замаячил свет фонаря. Сани! Сани, которые, быть может, подвезут его до деревни! Подгоняемый надеждой, он поспешил назад, навстречу свету. Огонек приближался медленно, мотаясь из стороны в сторону и делая какие-то непонятные зигзаги. До саней оставалось всего несколько ярдов, а Факсон так и не услышал звона колокольчиков. Затем фонарь замер у обочины, как будто его нес человек, и этот человек вконец закоченел. Мысль заставила Факсона припустить, и пару минут спустя он склонился над недвижной фигурой, привалившейся к сугробу. Фонарь лежал тут же на снегу, и Факсон, испуганно подняв его, осветил лицо Фрэнка Райнера.