Книга Червонец, страница 131 – Дария Каравацкая

Но оно исчезало. Таяло с каждым часом, уступая место липкому, тошнотворному предчувствию.

Утро встретило ее звенящей тишиной. Мирон вошел в трапезную позже обычного. Его лицо было бледным, с сероватыми тенями под глазами, словно он не спал всю ночь. Молча кивнув ей, он сел и уставился в окно, игнорируя дымящиеся блинчики с медом и сметаной. Его пальцы тихонько отбивали по столу нервной, прерывистой дробью. Когда слуга поставил перед ним фарфоровую чашку, он резко, почти отрывисто, отодвинул ее, едва не опрокинув.

– Не надо, – бросил он, и его голос прозвучал сипло и неприветливо.

Ясна почувствовала, как по спине побежал холодок. Она сделала попытку.

– Плохо спал? – выдумала на ходу вопрос она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Мирон медленно перевел на нее взгляд. Его глаза, обычно такие светлые, сейчас ощущались блеклыми и поникшими. В них не было ни привычной иронии, ни тепла. Лишь какая-то бездонная усталость. И боль.

– Ага, – отрезал он и снова отвернулся к окну.

Больше ни слова. Он встал, едва прикоснувшись к еде, кивнул ей, оставляя напоследок тяжелый взгляд, который резанул ее по живому, и быстрым, решительным шагом вышел. Сердце Ясны забилось в тревожном ритме. Что-то было не так, что-то произошло. Не просто плохое настроение, а нечто фундаментальное, надломленное. Не думая, почти бегом, она двинулась за ним. Ее ноги сами понесли ее по знакомому маршруту – в мастерскую.

Она застала его стоящим посреди комнаты, спиной к двери. Его плечи были напряжены до каменной твердости, руки сжаты в кулаки, а голова опущена в пол.

– Мирон? – тихо позвала она, замирая на пороге.

Он не обернулся. Руки Ясны слегка дрожали. По новой, укоренившейся привычке, она подошла к медному ковшу, к их «вдох-выдох» механизму. Нужно было сделать что-то обыденное, вернуть хоть каплю нормальности. Хоть маленькое слово, хоть одно крошечное привычное действие – лишь бы разрядить эту гнетущую тишину.

Она налила чай. Глиняная чашка глухо стукнула о стол. И в этот момент он заговорил. Не оборачиваясь. Голос его был особенно низким, ровным и страшным в своей обезличенной четкости.

– Сегодня начни собирать вещи. Завтра экипаж отвезет тебя домой.

Чашка в руке Ясны дрогнула. Чай обжигающе расплескался на ладонь. Ей почудилось, она ослышалась? В ушах тяжело зазвенело, и невозможно было разобрать, где реальность, а где мрачный темный сон.

– Что? – выдохнула она.

Он повторил, все так же стоя к ней спиной, сухо, словно зачитывая указ:

– Собирай вещи. Все необходимые куфары доставят в твою светлицу. Вечером их загрузят в экипаж, а утром повозка отвезет тебя в деревню. В твой дом.

Она медленно повернулась к нему, не веря. Сердце колотилось так больно где-то в горле, мешая дышать. Руки задрожали, и она крепко впилась ногтями в ладони, пока не почувствовала боль. Это не могло быть правдой.

– Сейчас декабрь. Срок договора истекает в марте, – тихо ответила она, и голос ее предательски дрогнул.

– Но ты свободна уже сейчас, – безжалостно продолжил он. – Долг Горислава прощен, тебе пора уехать.

Внутри нее что-то сорвалось с цепи. Боль, обида, страх – всё смешалось в единый клокочущий вихрь, разрывающий душу на части.

– Нет. Сперва скажи мне это глядя в глаза! – голос ее изменился, став выше и резче, чем она рассчитывала. Ясна шагнула к нему. – Повернись и скажи, что ты выгоняешь меня отсюда. Скажи, что ты не хочешь меня здесь больше видеть!