Книга Червонец, страница 66 – Дария Каравацкая

Ясна медленно шла мимо пейзажей и натюрмортов, почти не видя их, перебирая в уме обрывки рассказа. Дистиллятдуши. Червонец. Собрать растения, связанные с самыми важными воспоминаниями… Ее ум, привыкший к логике травника, спотыкался об эту концепцию. Как чувства, как ассоциации могут обладать целительной силой? Это казалось ненаучным, почти суеверным. Но разве само его превращение было близко к науке?

Она проходила мимо писанного заката, дубовой чащи и полотна с большим пузатым самоваром, пока не набрела на стену с портретами. Мужчины, женщины, даже дети – столько неизвестных любопытнейших лиц. У этого были густые черные курчавые усищи. А эта дама в роскошных бусах с грустью глядела вдаль. А здесь изображен такой светловолосый, румяный мальчишка, что глаз не отвести. Большие голубые глаза, полные озорства и чего-то такого знакомого, смотрели прямо на нее. Он был изображен на лужайке, босиком, держа в руках деревянную палку-лошадку, его щербатая улыбка была такой беззаботной, широкой, какой может быть только у безмятежного счастливого ребенка.

Позади Ясны глухо прозвучали шаги. Она не обернулась.

– Не знал, что ты здесь бываешь, – тихо сказал Мирон.

Она лишь кивнула, не в силах оторвать взгляд от портрета.

– Я совершенно не разбираюсь в искусстве, поэтому и не хожу сюда. Все вот эти отрисованные кувшины, самовары, букеты. Красиво, но мне от них… никак, – пробормотала она. – Например, тот дуб в углу. Это выглядит ровно, цвета приятные, мазки вот выпуклые какие. Но мне он никак.

– Да, согласен, абсолютно бездарная работа! Автор явно был не в себе. Если правильно помню, он тогда еще подхватил какую-то хворь и неделю пролежал с больным горлом.

– Ты знал художника?

– Ну так, насколько вообще можно знать себя, вот как-то так и знал.

– Так это ты… – Ясна почувствовала, как ладошки взмокли от стыда, и больше всего на свете захотела отсюда исчезнуть, провалиться сквозь каменный пол. – Я не знала. Этот дуб, он на самом деле…

– Он ужасен, не надо, – перебил Мирон, глядя на изящные пейзажи. – Поверь, я абсолютно точно знаю, что не являюсь выдающимся художником, в отличие от мамы.

– Это ее картины? – спросила она взволнованно, совершенно по-новому глядя на изображения в галерее.

– Большая часть из них, да. Что-то наш род коллекционировал, покупали у заморских художников. Что-то нам приносили в дар. А где-то вот и мои… каракули. А там, посмотри, наша липовая аллея, – Мирон указал нанебольшую картину маслом в широком багете, висящую в дальнем конце зала. – Я писал ее под крики какой-то дурной птички-истерички, вот там видишь в кроне черное пятно? Это, по моей гениальной задумке, она. Ворона, что ли… А что тебе здесь больше по душе?

– Мне эти портреты понравились, – чуть смущенно сказала Ясна. – Усы просто чудо! И этот мальчик… Какой-то он счастливый, славный. Словно ничто на свете его не тревожит, кроме лошадки и колючей травы.

– Да… – его голос, слегка грустный, прозвучал прямо за ее спиной. – Так и было. Думаю, именно поэтому мама и решила запечатлеть мое детство. Возможно, как напоминание мне взрослому.

У Ясны перехватило дыхание. Это – он? Вот это светлое чудо? Нет-нет, вот этот улыбчивый мальчишка точно должен был вырасти в такого же безмятежного, счастливого взрослого. Он же не мог стать уродливым монстром. Чудовищем, заточенным в стенах отчего дома, так нельзя… Буря из жалости, несправедливости и горя подкатила к горлу с такой силой, что слезы хлынули из глаз прежде, чем она успела их сдержать. Ясна отвернулась, сжимая кулаки, чувствуя, как по щекам катятся горячие капли. Весь ужас его десятилетнего заточения, вся боль украденной жизни светлого мальчика с лазурными глазами обрушилась на нее.