Книга Червонец, страница 79 – Дария Каравацкая

Он видел, как в ее взгляде появилось простое недоумение. Поймет ли она, кто стоит перед ней в столь ранний час?.. Затем растерянность сменилась раздражением, а после – медленным, леденящим душу осознанием. Ее веки расширились, зрачки сузились вмиг. Кровь отхлынула от ее лица, оставив кожу мертвенно-бледной, почти прозрачной. Она смотрела на него, словно на призрак, на самое невероятное и пугающее видение, какое только могло прийти к ей наяву.

Мирон видел, как ее губы беззвучно шевельнулись, пытаясь сложиться в какое-то слово, в его имя. Но звука не последовало.

– Это я. Мирон, – тихо сказал он, и в его голосе прозвучала мольба, надежда, отчаянная попытка достучаться.

Ив этот миг ее рука, словно сама по себе, метнулась вперед. Не для объятия или прикосновения. Она с силой, от которой дрогнул косяк, потянула за тяжелую дверь. Щелчок захлопнувшейся задвижки прозвучал оглушительно, как выстрел. Громче, чем падение его звериного тела на каменный пол мастерской. Громче, чем рык отчаяния. Это был звук двери, захлопнутой навсегда. Не перед Чудовищем. Перед ним. Перед Мироном.

Он стоял, не в силах пошевелиться, вперившись взглядом в белоснежное дерево. Внутри всё замерло и опустело. Его новая, человеческая кожа вдруг показалась ему хрупкой, жалкой. Под ней зашевелились тысячи молний – не физической боли, а чего-то гораздо более жгучего и беспощадного. Все его надежды, все его робкие мечты разбились об ее испуганные, полные ужаса глаза.

«Значит… – медленно, с леденящей ясностью пронеслось в его ошарашенном сознании. – Значит, ей была важна все-таки оболочка. Оболочка души».

Оболочка Чудовища оказалась ей ближе и понятнее, чем его собственное, израненное, но человеческое лицо.

Он не постучал больше. Не стал что-то кричать или объяснять. Он просто развернулся и молча, тихо ушел. Медленно, беспамятно, ведущий словно в никуда. Он дошел до своей светлицы, заперся внутри и, наконец, позволил новой, незнакомой боли разорвать его душу на части.

Август

Дверь закрылась с оглушительным звуком. Ясна отшатнулась, будто только что наблюдала нечто невообразимо ужасающее. Руку, толкнувшую массивное белоснежное полотно, свело судорогой, пальцы не слушались. Она не могла оторвать взгляд от щели у пола, где только что мелькнула тень.

«Что я наделала?» – мысль пронеслась пустой, раскатистой по всему разуму дрожью. В ушах стоял звон, в висках стучало. Она медленно сползла на пол, поджав колени. Холод доски просачивался сквозь тонкую ткань платья, но она почти не чувствовала его.

Это был он. Конечно, он.

Перед глазами стояло лицо. Не чудовищное, новое. Светлые, чуть вьющиеся волосы. Резкие черты, испещренные паутинкой бледных тончайших шрамов. И глаза… По ним она и узнала Мирона. Усталый, глубокий, умный взгляд, но сейчас они были небесно-голубыми, как на том портрете в галерее, лишь с легким янтарным ободком вокруг зрачков, сияние которых она узнала бы из тысячи.

Он не был старцем, не был и юнцом. Мужчина лет тридцати. Не более. Вся его поза, каждый мускул на том лице, что она успела мельком увидеть, говорили о годах, прожитых в борьбе. В заточении. И надежде. И вот он свободен. Проклятие спало. Он наверняка ликует, вот принес ей благую весть. А она… Молча захлопнула перед ним дверь.