Книга Червонец, страница 89 – Дария Каравацкая

С той стороны двери вновь раздался мягкий смешок.

– Меня до сих пор ни разу не сравнивали с пожилой барышней, падкой на купцов. Это… Считай, тоже опыт, к которому я не был готов.

И тогда Ясна рассмеялась. Смех вырвался неожиданно, скомканно, сдавленно, но он был настоящим.

– Я понимаю, что это звучит смешно и странно, – проговорил он, когда смех стих. – Но, Ясна… Это я. Тот же Мирон. Я здесь. И тогда, и сейчас – это всё еще я…

– Как это странно, – тихо сказала она. – Я пока совершенно этого не понимаю.

– Да уж, – согласился он. – И я…

Она услышала, как он встает. И сама поднялась с пола. Приложила ладонь к шершавой древесине, чувствуя под пальцами давние царапины.

– Доброй ночи, Мирон.

– Спи сладко, Ясна, – донеслось из-за двери.

Она повернулась и пошла к своей светлице. Теперь же в стенах замка стало меньше того гнетущего мрака. Ныне в нем ощущаласьне пустота, а присутствие самого странного и невозможного друга.

Октябрь

Чай получился непривычно сладким. Вкус был не плохим, нет. Странным. Как чужая мелодия, узнаваемая, но сыгранная на незнакомом инструменте. Рядом, у рабочего стола, Мирон поднес ко рту свою глиняную чашу. Брови его приподнялись, а губы сложились в удивленную ухмылку.

– М-м. Это какой-то другой сбор? – произнес он, нынешний баритон без хрипотцы все еще казался ей чем-то непривычным.

– Да, – кивнула Ясна, ловя себя на том, что смотрит не ему в глаза, а на его руки. Длинные бледные пальцы, испещренные паутинкой белых шрамов, сжимали чашу немного неловко, с осторожностью. – Решила попробовать рецепт из маленькой книжки, что нашла в библиотеке на днях.

– Интересно, да… У нас где-то был бальзам от кашля, вот привкус похож, – он улыбнулся краешком рта, покачал головой, и светлые пряди упали ему на лоб. – Это… неплохо. Правда. К такой сладости быстро привыкаешь. А что здесь?

– Корень солодки и перечная мята, – выдавила она, чувствуя, как горит щека. Всё в ней кричало о диссонансе. Его движения, его мимика – всё было другим, иным. Но в этой ухмылке, в этом наклоне головы сквозь нового Мирона на мгновение проступил старый, тот, чей рык заставлял сжиматься сердце в ужасе, а тяжелый вздох наполнял душу жалостью.

Дни проходили медленно, смывая остроту первых потрясений, оставляя после себя тяжелый осадок странного, непривычного быта. Ясна, к своему удивлению, понимала: ее нынешнее привыкание происходит куда мучительнее того, самого первого. В начале весны ее сковывал страх – простой, животный, с которым можно бороться, который подвластен логике. Теперь же ее одолевала тоска… Тоска по потере. В ее голове не укладывалось, что ее друг, ее уродливый, понятный зверь, выглядел теперь вот так. Это казалось обманом, дурным сном, в котором все знакомые предметы отбрасывали искаженные тени.

А вместе с ее внутренним покоем постепенно менялся и весь замок. Тишина, долгие годы царившая в стенах, таяла с каждым днем, как иней на осеннем солнце. Вместо почти незаметных шорохов и перешептываний по коридорам доносились девичьи смешки, гулкий спор кузнецов со двора, слышалось насвистывание прачки, относившей белье в кладовые. Замок просыпался, стряхивал мрак и начинал жить своей жизнью. Для Ясны это было сродни приходу весны – долгожданной, местами прохладной и немноготревожной. Она с напряжением ждала, что же будет дальше.