Книга Психо-Стая, страница 132 – Ленор Роузвуд

Она бросает на меня долгий, оценочный взгляд.

— Корректировки? — повторяю я, заинтересован.

— Мы делаем многое иначе. Наши обычаи, наш способ жить… нужно время, чтобы понять.

Она на секунду думает — подбирает слова:

— Но тем, кто готов попробовать, по-настоящему принять наши пути… у нас всегда найдётся место. Особенно для омеги пропавшего принца.

Мысль чертовски соблазнительна. Слишком соблазнительна. Новая жизнь. Шанс быть кем-то другим, чем тем, кем меня создали. И кем я сам себя сделал. Но я же знаю — я вру себе.

Айви меня не хочет.

И правильно делает.

Не то чтобы это имело значение. Я почти уверен, что скоро сдохну. Ангел смерти всю жизнь ходит за мной по пятам, и сейчас я чувствую его ближе, чем когда-либо.

Но для меня важно одно — знать, что Айви будет в безопасности, когда я сделаю последний вдох.

И этот странный кусочек невозможного рая на земле может это обеспечить.

— В чём подвох? — спрашиваю я.

Она мягко смеётся:

— «Подвох», как вы говорите, — это полная приверженность нашим путям. Никаких полумер. Никакой ноги в двух мирах.

Её взгляд становится серьёзным:

— Мы сохраняем нашу изоляцию не просто так. Кто выбирает остаться — должен выбрать окончательно.

— Позолоченная клетка всё равно клетка, — отмечаю я.

— А клетка ли это, если дверь всегда открыта? — она разводит руками. — Мы остаёмся, потому что то, то что мы построили здесь, стоит того, чтобы хранить. Стоитзащитить. Даже от нас самих.

Я снова думаю об Айви. О том, как она выбрала остаться со стаей, даже когда я предложил ей свободу. О том, как она медленно учит нас всех тому, что быть связанным по собственной воле — это не то же самое, что быть запертым.

Чёрт.

Когда я вообще начал думать вот так?

Наверное, дрянь в крови выходит неправильно.

Служительница смотрит на меня своими всё-понимающими глазами:

— Подумайте об этом, — мягко говорит она. — Время есть.

Есть?

Я не уверен. По крайней мере, не для меня.

Прежде чем я успеваю спросить ещё, дверь храма открывается — другая служительница зовёт первую. Та склоняет голову и уплывает прочь.

Прекрасно.

Теперь я один на один со своими мыслями — а они слишком чёткие, чтобы было спокойно, — когда я подхожу к алтарю, где служительница ставила свечи.

Как и всё в этом вычурном городе — алтарь идеален: белый мрамор, золотая филигрань. Но есть в нём что-то другое: поверхность местами отполирована до блеска — будто её веками касались руки, полные веры.

Свет от десятков свечей отражается в камне — огоньки не дрожат, словно воздух тут не шевелится вовсе. Бронзовые курильницы в форме птиц и цветов висят на тонких цепях, сладковатый дым поднимается из их клювов, как замёрзшее дыхание.

И дым складывается в узоры.

Почти как письмена.

Над алтарём возвышается мраморная статуя — та самая птица, её драгоценные глаза впиваются в меня. Развёрнутые крылья обрамляют полки и свечи.

У этой статуи только два глаза, не три.

Тонкая вспышка белого у края крыла привлекает мой взгляд.

Шарф.

Белый, как остальные, но не золотой — серебряный. Серебром прошиты острые треугольные узоры.

Почти как лезвия.

Будто этот шарф сделали для меня.

Слова служительницы об «изменениях» эхом перекатываются в голове — как слова призрачной птицы. Пальцы дрожат — но я тянусь и беру шарф с алтаря. Ткань по ощущениям как лунный свет на коже. Тонкая, почти невесомая. Ничего общего с грубой армейской тряпкой, к которой я привык.