Книга Психо-Стая, страница 130 – Ленор Роузвуд

Если уж на то пошло, он получал особое удовольствие, мучая тех, кто произошёл от его собственной спермы. Я помню, как охотился за ним сквозь дым и пламя. Помню, как он пытался взывать к нашему общему происхождению. Будто это хоть что-то значило. Будто он сам годами не вдалбливал мне, насколько ничтожны кровные узы. И я позаботился, чтобы он прожил достаточно, чтобы оценить иронию. Позаботился, чтобы он понял: да, он создал идеального убийцу.

Но не в том смысле, который он имел в виду.

Если узы, созданные самой кровью, ничего не значат, то почему узы, созданные на шатком, капризном дерьме вроде доверия, привязанности и любви, должны значить хоть что-то?

Кровь хотя бы для большинства людейещё что-то значит в этом ебаном мире.

Но они значат.

Не просто что-то.

Всё.

И это пугает меня больше, чем любая пытка. Я не просто привязан к этой стае и омеге в её центре. Это противоречит всему, во что я когда-либо верил, всему, чем я являюсь, но я боюсь, что начинаю ихлюбить.

От этой мысли меня бросает в озноб.

Я оказываюсь в чем-то вроде храма. Снова белый мрамор, снова золотая филигрань. Мягкие кресла, расставленные вокруг низких столиков. Воздушные занавеси, колышущиеся от сквозняка, которого я не чувствую. Сладкий дым благовоний из резных курильниц в форме самой птицы. Она стоит в центре цветной мозаики, что покрывает комнату от стены до стены. Её невозможные крылья бросают радужные тени на мраморный пол и белые камни, из которых на полу выложено её же изображение. Она склоняет голову, третийглаз сияет древней мудростью.

Магии не существует.

Богов тоже.

Но в этот момент эта странная пернатая тварь кажется такой же реальной, как и я.

— Смотрю, ты выбралась с поезда, — говорю я сухо, пошатываясь.

— Да, — отвечает она мягко, её голос отдаётся у меня в черепе. — И это последний раз, когда ты меня увидишь, Валек.

Я ухмыляюсь.

— Ты знаешь моё имя?

— Конечно, знаю, — отвечает она, запрокидывая голову на своей змеиной шее и приглаживая длинное белое перо в клюве. — Я знаю каждого своего ребёнка, кого позвали в Сурхииру.

— Меня никто никуда не звал, — говорю я. — Я просто пошёл за омегой и её стаей идиотов в поезд. Никакого божественного приглашения.

Все её глаза сияют откровенным развлечением.

— И всё же ты здесь, — произносит она, её голос звенит, будто колокол. — Впервые в жизни следуя сердцу, а не разуму.

Я оскаливаю зубы — то ли в улыбке, то ли в рычании.

— У меня нет сердца. Его давно вырезали из меня.

— Ты не такой сломанный, как думаешь, — говорит она, и голос звучит у меня внутри. — Просто треснул в тех местах, через которые может проходить свет.

Я резко смеюсь — звук отскакивает от стерильных стен.

— И что ты вообще знаешь о том, чтобы быть сломанным, моя пернатая подруга?

Она распахивает крылья — и на секунду я замечаю линии трещин, которые проходят через её эфемерное тело. Как витраж, склеенный обратно золотыми нитями.

— Больше, чем ты можешь подумать, — отвечает она.

Может, я всё ещё под кайфом сильнее, чем казалось. А может, наконец происходит полноценный пиздец у меня в голове — и я просто схожу с ума.

Я открываю рот, чтобы задать ещё вопрос… но птицы уже нет.

Храм пуст — если не считать молодую служительницу в дальнем конце зала, которая зажигает свечи с отточенной грацией, расставляя их на вычурном мраморном алтаре. Её фата чуть сдвигается, когда она бросает на меня взгляд — в её позе отчётливо читается настороженность.