Книга Хранить ее Душу, страница 56 – Опал Рейн

Он был не-человеком, и это никогда не изменится. Он не выглядел человеком и, хотя в нём явно присутствовала человечность, по-настоящему человеком он не был. Он не был человеком в теле монстра — его разум был слишком… звериным, с этими рычаниями и хрипами. И всё же те проблески человечности,которые она видела, сбивали её с толку.

Я хочу его ненавидеть.

Правда хотела — больше всего на свете. Но кроме того, что он держал её здесь взаперти, причин для ненависти почти не находилось.

Он не угрожал ей. Он говорил правду о том, насколько опасно её положение. Он не причинял ей боли и не был жесток.

Он заботился о том, чтобы у неё была еда, вода, чтобы она не обезвоживалась. Она была настолько чистой, что, казалось, могла бы быть самым чистым человеком в мире — он мыл её утром и вечером, каждый день.

Доев примерно половину, она снова опустила взгляд к себе на колени и потянула за юбку платья. Она оставила его длинным, чтобы защититься от холода, хотя предпочла бы короче. Она не любила шпинат, но он разрешил ей взять столько, сколько нужно, чтобы отварить его и замочить в нём это платье накануне.

Теперь ткань была бледно-зелёной, почти без следов белого.

Это был не её любимый цвет, но она плохо знала, как красить ткань едой, и не хотела тратить другие растения на возможную неудачу. Цвет лёг пятнами, но она всё равно была довольна. Сегодня вечером она снова замочит платье и повесит его сушиться — возможно, к утру станет лучше.

Она больше не чувствовала себя дурой в свадебном платье — и это принесло ей огромное облегчение. Он позволил это. Позволял всё, чего она хотела, стараясь изо всех сил сделать её жизнь здесь терпимой. Он постоянно спрашивал, не нужно ли ей чего-нибудь, не хочет ли она чего-то. Даже предлагал попробовать поймать для неё рыбу в ручье, если ей захочется мяса.

Щемящее чувство в груди было нежеланным — она знала, что это что-то похожее на нежность к нему.

Она испытывала к Сумеречному Страннику множество чувств. Жалость — из-за его одиночества. Улыбку — из-за его непонимания людей. Спокойствие — потому что он хотел её защитить. Раздражение — потому что он держал её здесь. Нежность — потому что он был по-своему добрым и мягким. И, наконец, тревогу — потому что купание стало беспокоить её совсем не по тем причинам, по которым должно было.

Теперь она относилась к этому спокойно. За три дня, когда её мыли дважды в день, она привыкла. Но тело реагировало странно — и с каждым разом всё сильнее, будто плоть начинала ожидатьприкосновений.

Это было слишком интимно.

Комната всегда была полутёмной — лишь свечи разгонялисамые густые тени. Сухие травы тлели, как благовония, наполняя воздух расслабляющим ароматом. Вода всегда была идеально тёплой, и жар делал чудеса с её уставшими мышцами.

И с каждым разом это становилось… опасно.

И всё же кожа у неё покалывала, когда его перчатки скользили по ней во время мытья — деловито, отстранённо, словно он мыл не её тело, а одежду или посуду. Это должнобыло вызывать отвращение…

Но соски тянулись навстречу каждому движению, клитор пульсировал от одного лишь касания.

Это было слабо, едва заметно — но всё равно тревожно.

Я совершенно не испытываю к нему влечения.

Она сжала руки в кулаки, а затем резко схватила ложку и с яростью принялась есть чернику.