Книга Бойся моего ада, страница 115 – Виктория Вашингтон, Екатерина Юдина

Я открываю рот, но на секунду не могу заговорить. Внутри колотится слишком многое.

Он смотрит прямо на меня. Спокойно. Не в упор, не с вызовом, а просто смотрит.

Я сглатываю.

— Что-то. Хоть что-то.

— Ты же уже всё знаешь.

Просто. Легко.

Я сжимаю руки в кулаки.

— Значит, ты правда считаешь, что мне и так всё ясно?

Он чуть двигается — едва заметно переносит вес с одной ноги на другую, но это уже действие, уже ответ. Он не безразличен, он здесь, но он не собирается подстраиваться под мою боль.

— А разве нет? — он смотрит на меня чуть приподняв бровь.

Вопрос звучит не как насмешка, не как вызов. Скорее, как констатация факта.

Я пытаюсь удержать дыхание ровным.

— Ты хотя бы понимаешь, что мне сейчас больно?

Аш молчит секунду. Потом медленно кивает.

— Да.

— И?

— И ничего.

Воздух застревает в лёгких.

— Ничего? — повторяю я.

— Ты ждёшь, что я буду извиняться?

Я не знаю. Я не жду извинений, но в то же время… Чёрт.

— Нет.

— Тогда в чём проблема?

Я замираю. Он снова говорит не с вызовом, но его голос будто давит на меня. Он не играет в эмоции. Не раздувает драму. Он просто говорит, как есть.

— Ты знал, что мне будет больно, — выдыхаю я. — И всё равно ничего не рассказал мне.

Он чуть качает головой.

— А что изменилось бы, если я что-то сказал? Это было раньше. До того, как мое отношение к тебе изменилось.

Я молчу. Потому что понимаю. Потому что он прав.

Но легче от этого не становится.

Я смотрю на него, пытаясь разглядеть хоть что-то, что можно будет удержать. Но там ничего нет. Никаких колебаний.Никакой неуверенности.

— А если бы всё сложилось по-другому? — спрашиваю я. — Если бы метка не появилась?

Аш смотрит мне в глаза. Долго.

— Если бы всё сложилось по-другому, — повторяет он, и голос его чуть ниже обычного, — я был бы рад, если бы ты с отцом исчезла и перестала существовать в моей жизни.

Он не бросает эти слова в меня. Не говорит их, чтобы ударить.

Он просто не боится сказать правду.

Я открываю рот, но слова застревают в горле.

— Почему ты сейчас удивляешься? — он слегка поднимает подбородок.

Я не знаю, что сказать.

Я просто смотрю.

— Ты моя девушка сейчас. Всё. Но если бы не этот момент, не это время, не этот расклад — ты бы вообще не стояла передо мной, и мне было бы плевать.

Сердце сжимается. Не от боли — от того, что я понимаю: это не ложь.

Ему действительно плевать на прошлое.

Я медленно, очень медленно делаю шаг назад.

— Я не вижу смысла продолжать, — говорю я тихо. — Ни разговор, ни то, что происходит между нами. Мы расстаемся.

Я разворачиваюсь и ухожу.

Не оглядываюсь.

Не останавливаюсь.

Холодный воздух рвёт кожу, будто наказывает за каждый шаг прочь. Шаги гулко отдаются в пустом пространстве, но всё это тонет в одном-единственном чувстве — отторжении.

Хочу испариться. Исчезнуть. Оставить всё за спиной.

Но не успеваю.

Рывок назад.

Пальцы сжимают запястье — не грубо, но достаточно крепко, чтобы я почувствовала его силу.

Аш.

Я резко дёргаюсь, вырываясь.

— Рейра.

Голос звучит не громко, но в ночной тишине — чётко, без намёка на неуверенность.

Я не оборачиваюсь.

— Ничего не закончено, — спокойно говорит он. — Тебе просто нужно успокоиться.

Едва заметный толчок внутри — не возмущение, не злость, но что-то, что накатывает в грудь ледяной волной.

Я медленно поворачиваю голову.

— Успокоиться? — повторяю, выговаривая каждую букву.