Книга Ибо однажды придёт к тебе шуршик…, страница 154 – Игорь Маслобойников

– Признаюсь честно, ваше высочество, – он тяжело мотнул головой, – много я песен слышал на своём веку. Да что там говорить, моя тётка – царство ей небесное! – пела так, что сердце в такт колотилось! Но чтоб вот так проникновенно… Ни-ни! Вы талантливый человек, ваше высочество. Особенно о предчувствии беды… Казалось бы, чего там, предчувствие – и всё тут. А сколько пронзительности! Хотите выпить? – он протянул бутыль в сторону решётки.

Но королевич остался недвижим, и тюремщик согласился с ним тяжелым вздохом, однако себя ограничивать не стал.

– А я, пожалуй, выпью. Нагнали вы грусть на меня, ваше высочество. Нет, ничего дурного в том нет. Просто, когда мне было столько же, сколько вам сейчас, я тоже любил… Вероятно, в этом есть какая-то закономерность: мы женимся на тех, кого, если и любим, то не так сильно, как первую любовь. Или чувство любви с годами притупляется? Тьфу, чертовщина какая-то! Тюремщик превращается в философа! Это стоит отметить… – стукнув бутылью по носу, тюремщик икнул и сделал очередной глоток. – А ведь я всё хотел сказать вам спасибо за спектакль на прошлое Рождество. Я его, конечно, не видел, о чём сожалею. Но песенки были очень замечательные. Весь город распевал. Очень хорошие были песенки…

Ярик молчал. Старому пирату же хотелось выговориться. При его работе и отсутствии приятного собеседника дефицит общения ощущался особенно остро.

– Я смотрю, вы совсем расстроены. Не расстраивайтесь. Конечно, тюрьма – не дворцовые покои. Но, уверяю вас, все великие мира сего рано или поздно оказывались в тюрьме. Так было и так будет. И знаете, почему? Мудрость редко бывает в почёте у власти. Власть любит дураков… – он взял суровую паузу, отчего брови сдвинулась ещё угрюмее, а потом выпалил решительно: – И я не верю, что вы могли отравить эту девочку. Не-ве-рю! Гений и злодейство – две вещи несовместные! Поверьте мне. Я знаю, что говорю!

Ветер за стенами башни крепчал, как и пьяная мысль хранителя ключей. На решётках появился лёд. Ярик попробовал завернуться в грязную холстину, на которой лежал, но спасение оказалось так себе! Тюремщик же, казалось, не замечал перемен. Он прикладывался к бутыли икраснел не то от негодования, не то горячительности самого напитка.

– Конечно, может я и пьян. Но это слабое вино. И мысль от него только яснее становится. И вот что я скажу вам, ваше высочество, это канцлер! Его проделки! Если б вы только знали, сколько замечательных людей за последние шестнадцать лет он продержал здесь… Прорву! И какие светлые умы! Как с вами вот, разговариваешь, и душа радуется. Нет, положительно, подгнило что-то в широкоросском королевстве, если безвинных сажают за решётку. Будь моя воля, всех бы выпустил! К чертям собачьим! Клянусь, ваше высочество, уйду я с этой проклятой должности. Одна нервотрёпка!

На этих словах в коридоре появился офицер, в руках у которого покачивались два заботливо собранных узелка. Увидев входящего, тюремщик постарался вытянуться во фрунт, как предписано уставом, но вышло неказисто.

– Что тут происходит, тюремщик? – крайне недовольно поинтересовался лейтенант, остановившись напротив раскрасневшегося пьянчуги.

Последний в растерянности оглянулся. Неужели он что-то пропустил? Неужто кто-то в камере позволил себе дебош? Но нет! Всё было тихо. Да и разве могло быть иначе?! В его подответственных владениях на данную минуту находился один единственный заключённый, и тот лежал у себя в камере и безмолвствовал!