Книга Солнце, уснувшее в ладонях ведьмы, страница 42 – Елена Кондрацкая

Я хмыкнула, дочитывая абзац. Иными словами, Надзор может взять вашего фамильяра в заложники и с его помощью превратить вашу жизнь в ад. Мама всегда говорила, что причинять вред чужому фамильяру – самая низкая подлость, которую может совершить человек. Надзор, как выяснилось, подлостей не боялся.

Пролистав книгу до конца и так и не найдя ничего про то, как избавиться от фамильяра – вариант, который включал смерть последнего, разумеется, мне не подходил, – я открыла мамин гримуар. У неё их было два. Один – поддельный – забрал Надзор, а второй – тот, что держала сейчас в руках, – я забрала из нашего семейного тайника, после того как всё было кончено. Я перелистывала знания десятка поколений нашей семьи и остановилась, когда добралась до страниц, исписанных маминым почерком. С нежностью провела кончиками пальцев по страницам – аккуратные буквы складывались в заклинания, разноцветные заметки на полях подсказывали и направляли.

Я скучала. Как же я скучала.

На глаза навернулись слёзы, я нахмурилась и быстро побежала вперёд по страницам, чтобы не дать себе расчувствоваться. Не время и не место.

Над маминым гримуаром я просидела до конца лекции, но так и не нашла ничего про фамильяров, если не считать сам ритуал, который я провела. Нашлась только одна маленькая приписка на странице, где мама рассказывала о том, как призвалаРуту. Судя по дате, маме тогда было семнадцать лет: «Зачем нужны фамильяры? Я поняла это, едва взглянула в жёлтые глаза Руты: Поток привёл ко мне частичку моей души, чтобы я больше никогда не была одинока».

Жаль, я не могла сказать того же.

Я медленно намазывала «Мармайт»^[4]на тост и смотрела в огромное витражное окно столовой. На нём единорог пронзал длинным винтовым рогом солнце. Студенты поговаривали, что в лесах вокруг академии единороги водились, но на деле никто никогда их не видел. Как и вампиров. Забавно. Я опустила взгляд ниже, туда, где на тёмных деревянных панелях выделялись золотые рамы с портретами великих ведьм и ведьмаков, окончивших Стоунклад. Среди них было знакомое лицо Мелинды Блэквуд – моей прапра-сколько-то-бабки, основательницы ковена Блэквуд. Если приглядеться, можно было увидеть, что они с мамой похожи – одинаковые носы с горбинкой, острые скулы и тонкие губы с приподнятыми уголками. И глаза – карие, миндалевидные, точно как у меня. На этом сходство заканчивалось. Мелинда была бледна, собирала светлые волосы в строгий пучок и смотрела тяжело, даже грозно. Светлых бровей и ресниц было не видно на бесцветном лице. Мама же носила распущенные чёрные кудри, была смуглой и обожала красную помаду. В ковене Мелинду уважали, даже почитали, но вспоминать о ней лишний раз почему-то не любили. Думаю, если бы я не пялилась на этот портрет четыре года подряд за завтраком, обедом и ужином, то даже бы не разглядела сходства.

Правее, среди десятка незнакомцев, висел портрет Корнелиуса Клиффорда. Главный прокурор Надзора – и по совместительству папаша Генри – смотрел на столовую презрительным взглядом, а меня воротило от одного его вида. Чёрные волосы с проседью, прямой нос, точь-в-точь как у Генри, низкие, густые брови и серые глаза, которые до сих пор снились мне в кошмарах.

– Ты пойдёшь? – спросила Джиа, судя по тону, уже не в первый раз.