Книга Имя моё - любовь, страница 32 – Марьяна Брай

На второй неделе я не забегала дальше этой невидимой никому полосы, отметив ее для себя парой незаметных камней. А вот на третьей неделе я начала заступать за границу дозволенного. Была надежда, что я ему уже надоела. Но он заметил, что дальше я и шага не делаю.

Так и получилось. Сначала на метр вперед, потом на полтора, на два. И вот я уже добегаю до вытоптанного мальчишками круга на поляне. Шаг — и я могу к ним присоединиться, влиться в это движение, в котором участвуют не меньше двух сотен человек. Можно, наверно, даже потеряться в нем. Если бы, конечно, не одежда: мальчики бегали с голым торсом.

Осмотревшись, я заметила в одной из конюшен большое окно. Конечно, без стекла. Просто проем, за которым сидели трое мужчин. Они не отводили глаз от парнишек. Наверное, они и давали команду отгонять нас.

Нет, бежать я не планировала. Мне хотелось понять: что и как здесь работает, кто за что отвечает и с кем можно посоветоваться о моем деле. Мне нужны были соратники, союзники, а по максимуму, конечно, друзья. Хоть я и не верила особо в дружбу, но одной тут было слишком невыносимо.

Так прошли две недели. Поляны зазеленели густой сочной травой, кусты стали непроглядными, а деревья подарили тень. Для дальнейшего существования на воздухе для нас построили навесы с ограждениями, а рядом что-то вроде огромного манежа.

Манеж оказался и правда манежем для карапузов, которые только начали ходить и активно ползают. Когда в нем постелили здоровый шерстяной ковер, я даже хмыкнула. Лорд и правда так заботиться о будущем «пушечном мясе»? Или это кто-то из «персонала» такой сердобольный?

Работа женщин, ухаживающих за детьми в манеже, в корне отличалась от нашей: они не сидели вообще. Если бы в моем детском доме так обращались с малышней, я бы предпочла жить там, чем с некоторыми, вроде моей тетки.

Единственное, что меня насторожило: дети из манежа не плакали. Вообще! Они падали, они боролись между собой за безликие погремушки, слаженные из каких-то странных трубок, наполненных чем-то шуршащим. Я отметила,что детские личики меняются в зависимости от настроения. Малыши, пуская слюни, неразборчиво что-то балаболят на понятном только им языке, но не плачут.

Единожды я заметила, как один такой начал складывать маленькие, словно малинка, губы, планируя разреветься, но тут же отвлекся на что-то и продолжил елозить задницей по ковру.

— Почему они не плачут? — спросила я у одной из женщин. Правда, перед тем как перейти к вопросам, я старательно, не меньше часа следила за ними, разнимала или разводила в разные углы, поднимала упавших, помогала завязать тряпичные подгузники или собрать грязное в корзину.

— А чего им плакать? — ответила вполне добродушная женщина. — Сыты, сухие.

— Но все равно… они же очень маленькие еще. Чтобы внимание привлечь. Или если больно, — предположила я.

— Когда просто плакали, к ним никто не подходил. Кормили, переодевали, давали чем играть. И все. Они и рук почти не знают, — она указала на младенца, которого я укачивала, хотя он уже заснул и оторвался от груди, — вот ему сложно будет. Так что… не качай. Положи.

Я посмотрела на маленького принца и представила, как он будет сидеть в этом манеже в слезах. И никто к нему не подойдет. И у меня защемило сердце.