Книга Попаданка: Кружева для Инквизитора, или Гламур в Лаптях, страница 35 – Инесса Голд

Дом отпадал. Тут пахло щами и ходил Кузьмич.

— Подвал, — решила я.

Мы спустились в подземелье, где раньше хранилась репа и мышиные надежды.

Кузьмич, ворча, вынес гнилые овощи. Я заставила его вымыть пол кипятком с лавандой, чтобы перебить запах сырости.

Стены мы затянули остатками тканей — пэчворк от безысходности, но при свечах выглядело стильно.

Жак расставил свечи. Много свечей. Полумрак скрывал плесень на стенах и создавал атмосферу тайны.

Но нужны были манекены.

Кузьмич, проявив чудеса инженерной мысли, скрутил из соломы и палок три женские фигуры. В темноте, одетые в кружевное белье, они выглядели жутковато — как идолы культа плодородия. Но выбора не было.

— Сойдет, — решила я, поправляя лифчик на соломенной груди. — В темноте все кошки — леопарды.

* * *

Вечером я села писать приглашения.

Бумаги в доме не водилось. Я взяла накрахмаленные лоскутки белой ткани и тушь.

«Только для тех, кто хочет править миром. И мужем. Закрытый показ. Вход со двора. Пароль: „Кружева правят бал“».

Я вывела буквы своим лучшим каллиграфическим почерком.

— Кому понесем? — спросил Жак, который уже надел свой парадный платок.

Я задумалась. Целевая аудитория.

— Матрена, жена Мясника. Она лидер мнений. Если купит она — купят все. Второе — жена Городничего. Она главная сплетница. Через час о нас будет знать весь город.

Я взяла третье приглашение.

— И жена Аптекаря.

— Модеста Львовича? — ужаснулся Жак. — Того, который нас выгнать хотел?

— Именно. Это, мой друг, называется диверсия. Мы зайдем с тыла. Через спальню врага. Если жена Аптекаря наденет наше белье, Модест Львович забудет про конкуренцию. Он будет слишком занят… семейной жизнью.

Я капнула воском на ткань, запечатывая послание.

— Разноси, Жак. Тайком. Как любовные записки. В руки не давать, подсовывать под дверь или в корзину. Интрига — наше всё.

Жак кивнул и растворился в сумерках.

Я спустилась в подвал.

Свечи мерцали, отражаясь в медных тазах. Алое, черное и белое белье на соломенных чучелах казалось чем-то инородным, запретным и безумно притягательным.

— Завтра, — прошептала я. — Завтра мы откроем портал в ад. То есть, в мир высокой моды. И пусть Граф только попробует сказать, что это не искусство.

Сумерки опустились на город, как плотное шерстяное одеяло. Самое время для темных дел, заговоров и распродаж элитного белья.

У входа в наш погреб, который раньше служил усыпальницей для репы, стоял Кузьмич. Он был трезв, чисто выбрит и серьезен, как часовой у Мавзолея. В руках он сжимал оглоблю, перехваченную посередине, словно посох всевластия.

Я наблюдала за ним через щель в ставнях.

К калитке, крадучись вдоль забора, подошли три фигуры. Они были закутаны в платки так плотно, что напоминали шпионов-матрешек под прикрытием. Видны были только носы, покрасневшие от вечерней прохлады, и бегающие глаза.

— Стоять! — гаркнул Кузьмич, преграждая путь оглоблей. — Куды?

Фигуры испуганно сбились в кучу. Одна из них, самая дородная, выступила вперед.

— Мы… это… — зашептала она, оглядываясь по сторонам. — Нам назначено.

— Пароль? — Кузьмич был неумолим.

Женщина замялась. Произносить такое вслух приличному человеку было, видимо, физически больно.

— К-кружева… — выдавила она, краснея. — Кружева правят бал.

Отец медленно, с достоинством опустил оглоблю.