Книга Попаданка: Кружева для Инквизитора, или Гламур в Лаптях, страница 49 – Инесса Голд

Мне было плевать.

Я не обернулась. Я знала, что он смотрит мне в спину.

«Ты назвал меня грязной, Волконский? — подумала я, шагая прочь. — Хорошо. Я буду грязной. Я буду твоим самым грязным, липким, невыносимым сном. Ты будешь просыпаться в поту и звать меня. Ты будешь ползать. Ты будешь умолять».

Я провела тыльной стороной ладони по губам, стирая вкус его поцелуя. Он был горьким.

«И я включу тебе такой „игнор“, мой милый, что ты замерзнешь насмерть в своем ледяном замке. Игра окончена. Началась война».

Я свернула в переулок, оставляя позади черную карету и мужчину, который только что совершил самую большую ошибку в своей жизни. Он недооценил женщину, у которой только что отобрали мечту о любви и заменили её жаждой мести.

Утро началось с похорон. Я хоронила свою веру в адекватных мужчин и изумрудный лен.

Платье, пострадавшее в битве при карете, спасти было невозможно. Масляное пятно расплылось по подолу, напоминая карту Антарктиды. Отстирать это в условиях отсутствия химчистки и пятновыводителя «Vanish» было нереально.

— Значит, ребрендинг, — решила я.

В огромном чане, где раньше мыли посуду, бурлила адская смесь: кора дуба, ржавые гвозди и сажа. Народный рецепт окрашивания ткани в цвет «черная дыра».

Я опустила туда платье, помешивая варево палкой.

— Варя, это траур? — Дуняша с опаской заглянула в чан. — По ком?

— По моему здравому смыслу, Дуня. И по совести Графа Волконского. Хотя нельзя оплакивать то, чего никогда не было.

Через час я стояла перед зеркалом. Платье стало угольно-черным. Глубоким, матовым, зловещим. На фоне бледной кожи и моих светлых (теперь уже отмытых) волос это смотрелось не как траур, а как вызов.

— Черная Вдова бизнеса, — одобрила я. — Мне идет.

Я повернулась к сестре и Жаку, которые завтракали репой.

— Ввожу военное положение. Имя «Волконский» в этом доме под запретом. Кто произнесет — моет полы неделю. Штраф за упоминание слова «лед» — чистка курятника.

— А если зима придет? — робко спросил Жак.

— Значит, будем называть её «сезон твердой воды». За работу.

* * *

Нам нужны были деньги. Много и срочно. Женщины города уже несли нам свои сбережения за белье, но рынок был не резиновым. Оставалась неохваченная аудитория.

Мужчины.

Что нужно мужику в 19 веке, кроме водки и бабы? Волосы. Лысина здесь считалась признаком мудрости, но каждый второй купец втайне мечтал о шевелюре, как у Самсона.

— Тоник «Грива Льва», — объявила я, выставляя на стол ингредиенты.

Репейное масло (база). Красный перец (много, очень много перца, чтобы жгло так, что волосы с испугу полезли бы наружу). И секретный ингредиент.

Я склонилась над котлом, в котором смешивала адскую жижу.

— Расти коса до пояса, — шептала я, концентрируясь на желании. — Расти густой, расти везде. Пусть колосится, как озимые.

Жидкость в котле булькнула и поменяла цвет с желтого на янтарный. От неё шёл такой дух, что у мух на лету слезились глаза.

Я разлила тоник по темным бутылкам. Одну, самую полную, я оставилана столе, чтобы наклеить этикетку позже.

В этот момент скрипнула дверь. В кухню, принюхиваясь, как ищейка, вошел Кузьмич.

Он страдал. Три дня трезвости сделали его лицо серым, а характер — невыносимым.

— Спиртом пахнет, — прохрипел он, уставившись на бутылку. — Перцовочка?

— Папа, это косметика! — крикнула я из кладовки, где искала бумагу. — Не трогай!