Книга Баллада о призраках и надежде, страница 92 – К. М. Моронова

Сколько раз я звал мать: «Пожалуйста, помоги мне. Почему это допускаешь?» И просил отца: «Пожалуйста, остановись. Мне жаль, что я существую».

Это больно.

Это разъедает мой мозг изнутри, как болезнь.

Офелия тянетсяко мне, хватает за плечи и прижимает к себе жадно, отчаянно. Ее объятия высвобождают слезы, которые я так долго прятал. Тепло рук проникает в мою измученную душу и обретает место, где мне все еще так холодно.

— Можешь рассказать мне больше о мальчике? Я хотела бы услышать его голос, даже если он уже взрослый человек. Иногда нам просто нужно отпустить сломанные части нас самих. Освободить их и позволить им быть свободными, — шепчет она у моего уха, мягкие губы касаются моей кожи.

Я медленно обнимаю ее, сжимая кулаками рубашку на спине и притягивая поближе. Мои слезы капают на ее плечо, и она позволяет им течь. Офелия напевает песню, которую я узнаю, когда она медленными, ласковыми движениями гладит меня по затылку. Это песня «Death Bed» группы Powfu. Позволяю своей голове припасть к ней, а она крепче сжимает меня другой рукой, прижимая нежный поцелуй к моей шее. Легче признаться в чем-то, когда ты не смотришь в глаза человеку, который тебе очень дорог. Я не хочу, чтобы она смотрела на меня по-другому, но я не хочу больше прятаться от своих демонов. Я делал это довольно долго.

— Обычно его раздражал мой юмор. — Я начинаю, Офелия умолкает; ее рука на мгновение мягко ложится на мою шею, прежде чем восстанавливает томные поглаживания. — Но потом, когда я стал старше, стало больше вещей, с которыми не мог ничего сделать. Дело было не в неприятностях, которые я вызывал, и даже не в плохих словах, которые говорил. Он ненавидел меня. Ненавидел мои особенности. Как я любил изучать литературу и искусство. Надежда, блестящая в моих глазах, когда я мечтал о жизни лучше, чем у нее. То, как легко я улыбался, не ощущая на себе бремя мира. — Я делаю паузу, глубоко задумываясь, вспоминая ужасающие взгляды, которыми он на меня смотрел. — Думаю, это он ненавидел больше всего.

Офелия отстраняется только настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Ее нос касается моего, когда она заглядывает в мою душу. Я боюсь обрести там жалость, но встречаю понимание и ярость.

— Твой отец был паршивым куском дерьма. Завистливый мудак, завидовавший твоей способности быть счастливым. — Ее голос — самый злый, который я когда-либо слышал, и он заставляет мои глаза расшириться от удивления.

— Я не знал, что ты умеешь ругаться, — упрекаю я ее, но она полностью отвергает это.

— Ты заслуживаешьтакой большой любви, Лэнстон. Надеюсь, ты это знаешь.

Я лгу.

— Знаю.

Офелия хмурит брови и сжимает в кулаке мою рубашку, щипая мою кожу своими эмоциями, которые видны как на ладони.

— Не лги. Ты…Ты самая прекрасная душа, которую только можно вообразить. Я вижу синяки, которые давно зажили на твоей бледной коже от насилия, затяжные мысли о смерти, которые ты носил в себе, потому что хотел, чтобы это закончилось. Ты пытался умереть. Много раз.

Я пытался умереть. Я признаюсь себе, и слезы тихо текут по моим щекам — много раз. Поднимаю глаза на ее руку, вижу, как бабочка и моль гоняются друг за другом, они скрывают под собой многое, о чем она не хочет говорить. Пока что не хочет.

— Я знаю эту безобразную боль. Он не дает нам пощады, не правда ли? Я знаю эту болезнь так же совершенно, как и тебя. Это злокачественная опухоль, которая растет под одеялом плоти, скрыта, потому что некрасива. Когда ты пытаешься говорить об этом, люди быстро умолкают. Они не хотят видеть безобразные, плохие вещи внутри нас. Болезнь, которая уносит многих из нас. Она ворует их ночью, а мы ждем. Мы ждем. — Офелия делает паузу, делает несколько глубоких вдохов, когда ее глаза тоже наполняются слезами. — Мы ждали так долго. Чтобы нас услышали. Чтобы нас выслушали. Чтобы нас поняли. Мы ждали света. К утру, которое, кажется, просто недостижимо. И все же, мы всегда достигаем этого, не правда ли? Устало покачиваясь, всегда мечтаем о наступившем дне.