Книга Восьмая наложница, страница 91 – Юлия Буланова

Что там послужило причиной его, скажем так, неадекватного комментария, я не знаю. Может, он не понял, что перед ним ребёнок потому, что забыл надеть очки? Или профдеформация сработала? Но выслушав от меня стандартный список нарушений божественных запретов, он отпустил это всё и не совсем понятные мне «блуд и прелюбодеяние».

Первый я наивно посчитала вариацией топографической агнозии. Сам факт сложностей с ориентацией в пространстве, оказывается, грех,немного удивил. Хотя почти все религиозные запреты, кроме основных заповедей, казались мне странными. Одним больше, одним меньше. Конечно, было странно, что батюшка обо мне такое знает.

А вот с вопросом о прелюбодеянии я решила к бабушкам обратиться. В тот раз они обе туда пришли. К сожалению.

Это слово, в отличие от «блуда», я знала. Но означало оно супружескую измену. А у меня, вроде же, мужа нет.

С бабушками моими истерика случилась прямо там — в церковном дворе. Они стенали, рыдали и натурально выли, прямо, как Кара — хаски дяди Толи с третьего этажа.

Ведь батюшка — человек мудрый и просветлённый. Разве мог он несовершённый грех отпустить? А, значит, я добровольно с женатым мужчиной вступила в порочные отношения. Ведь, если бы имело место насилие, разве было бы это прелюбодеянием?

Я сначала пыталась оправдаться. Потом напомнить, что мне, вообще-то ещё тринадцать лет, а четырнадцать лишь через месяц будет. Кто ж со мной в здравом уме таким заниматься будет? Это же противозаконно. Мне же до возраста согласия, как до луны пешком. Но все мои доводы бились об уверенность бабушек, что святой отец ошибаться никак не может.

А дальше эти две старые идиотки решили о моём грехопадении рассказать родителям. Ну, чтобы меры приняли и наставили на путь истинный.

И тут мне впервые стало страшно. Отец вчера выпил много и сегодня, просто, обязан мучиться злым похмельем, что на его характер всегда влияет не лучшим образом. А на сексуальности дочерей у него всегда была какая-то нездоровая фиксация. Если его набожная мамочка сейчас ему такое расскажет, а тёща подтвердит, то он меня и убить может. И, ладно бы, просто, убить. Смерть никогда не казалась мне слишком страшной. Но, когда тебя до смерти забивают, это очень неприятная смерть. Он, когда меня бил просто, без желания убить, было очень больно. Я однажды, даже, сознание потеряла. Тогда мама хотела скорую вызвать, но потом меня холодной водой облили и мне удалось прийти в себя.

Хорошо, что мимо проходила одна сердобольная старушка. Увидев эту античную трагедию, поинтересовалась, что стряслось. Я как могла пересказал ситуацию и пожаловалась, что мне никто не верит, что ни с каким женатым мужиком я ничем такимне занималась. Выслушав мою интерпретацию слова «блуд», она расхохоталась:

— Ох, правду говорят, — проговорила она отдышавшись. — Заставь дурака Богу молиться. Бабоньки, вы чего? Это же дитё совсем. А у отца Иоанна, эта… как её? Деменция. Раньше он был человеком широких, если можно так сказать, взглядов. Когда ему мальчика с эпилепсией привели бесов изгонять, он велел не в церковь, а в больницу бежать. Наказал врачей слушаться и пока лучше не станет, молиться дома, чтобы больного ребёнка не тревожить. А как полгода назад вирусом этим окаянным переболел во второй раз, так сдавать начал. Молитвы путать. В церковном дворе теряться. Куда и зачем шёл забывает. Да, и такие, вот, ситуации всё чаще происходят. То девочке с анорексией грех чревоугодия отпустит. То соседке моей, которой девятый десяток идёт — садомию. Она решила переспросить, что именно ей батюшка Иоанн сказал. Так он минуты две глазами хлопал, а потом спросил: кто она такая и где они сейчас находятся? Да, успокойтесь вы уже! Устроили тут… постыдились бы.