Книга Шарм, страница 155 – Трейси Вульф

К Хадсону торопливо подходит рабочий сцены, неся высокий табурет, и Хадсон, поблагодарив его, садится и привычно и ловко кладет гитару себе на колено.

Он делает глубокий вдох и тихо говорит:

– Это для Грейс.

Затем его сильные пальцы начинают перебирать струны гитары, и я узнаю песню уже после первых трех нот. И таю. Просто таю.

Хадсон играет песню группы One Direction. Для меня.

Потому что он знал, что я психовала.

Потому что он знает, как я их люблю.

Потому что, несмотря ни на что, он все еще остается тем маленьким мальчиком из его дневников, который был готов сделать что угодно, выдержать что угодно, лишь бы избавить кого-то еще от страданий.

И вот теперь этот парень, который делает все, что в его силах, чтобы оставаться в тени, выходит на сцену и оказывается в центре внимания. Ради меня.

Мое сердце выпрыгивает из груди, ладони так потеют, что мне приходится вытереть их об это нелепое платье, которое может надеть разве что стриптизерша. А что, если он все-таки не умеет петь? Что, если его освистают? Что, если он забудет слова?

В моей голове мелькают тысячи ужасных исходов, и мне хочется крикнуть ему, чтобы он бежал. Чтобы он забыл, что мы обещали помочь трубадурам. Чтобы он забыл обо всем и спасался.

Но затем он подается вперед и начинает петь первую строчку песни Little Things, и все – все до одного – впадают в экстаз. Его голос красив, звучен, он льется без усилий и, возможно, звучит немного по-мальчишески, и он поет о том, как те мелочи, которые его девушке не нравятся в себе самой, сливаются в один образ, который он любит.

Иногда в его голосе прорываются эмоции, но это только придает песне еще большую красоту. И я не единственная, кто так считает, слушатели один за другим подходят ближе к сцене.

Но, кажется, Хадсон этого не видит. Его взгляд устремлен вдаль, его пальцы не пропускают ни одной ноты, и слова песни льются из его уст так, будто он написал ее сам. На секунду он закрывает глаза, затем выдает еще одну душевную строчку о том, что он никогда не расстанется с этой девушкой, а когда открывает их вновь, его глаза смотрят на авансцену.

Я вижу, как девушка лет четырнадцати или пятнадцати с прелестными голубыми кудрями, собранными в конский хвост, приходит в такой восторг, что, кажется, вот-вот лишится чувств.

Хадсон переводит взгляд на кого-то еще, и ясно, что он каким-то образом способен сделать так, чтобы каждому из слушателей казалось, что он поет только для него. Включая меня.

Это простая песня, в ней нет сложного вокала, и именно поэтому я так ее люблю. Ее слова прекрасны, это как петь любовное письмо, и мое безумное сердце невольно начинает гадать, не кажутся ли они такими и ему самому. Особенно когда на последних строчках в его голосе слышится едва заметная заминка.

Я ловлю себя на том, что мне хочется оказаться перед сценой вместе со всеми остальными, с людьми, толкающими друг друга, чтобы подобраться поближе – чтобы понять, не поет ли он о нас.

Когда звучит последний аккорд, я замечаю, что все остальные звуки стихли. Не слышится болтовни друзей, как во время предыдущих выступлений. Даже младенцы замолкли, словно он загипнотизировал их.

Плечи Хадсона напрягаются, когда его руки опускают гитару. Затем он смущенно улыбается и тихо говорит в микрофон: