Книга Шарм, страница 315 – Трейси Вульф

– Знаешь… – Мой голос пресекается, и мне приходится прочистить горло. Я делаю глубокий вдох и медленный выдох и приказываю себе не нервничать. Это же Хадсон, мой Хадсон, и мне совершенно незачем нервничать.

Но я нервничаю, нервничаю из-заХадсона, любви всей моей жизни. Никто не достоин идеального признания в любви больше, чем он. Просто я не знаю, смогу ли я дать его ему.

Ведь сейчас по моему лицу все еще текут слезы, в моей груди зарождается паника. А слова этого идеального признания перепутались в моей голове.

Я делаю еще один вдох, затем медленный выдох и пытаюсь придать им хоть какую-то связность. Чтобы сделать мое признание в любви таким же прекрасным и неповторимым, как он сам.

Но у меня ничего не выходит. Мои мысли продолжают путаться, и я чувствую, что только все испорчу. Как испортила столь многое в истории наших отношений.

Удивительно, что при этом он по-прежнему любит меня.

Да, он любит меня, несмотря на всю эту хрень.

И, возможно, в этом и суть.

Любовь не всегда бывает беспроблемной. Она не всегда бывает красивой. Иногда она бывает мучительной, запутанной и сложной. Но, возможно, это нормально. Возможно, любовь не должна быть идеальной.

Возможно, она просто должна быть настоящей.

Эта мысль успокаивает меня, потому что нет ничего более запутанного – и более настоящего, – чем моя любовь к Хадсону Веге. И пора ему это узнать.

– Что с тобой? – спрашивает он, и до меня доходит, что последнюю минуту я пялюсь на него, пытаясь привести мысли хоть в какой-то порядок.

Потому что у меня все всегда негладко.

– Вообще-то я в порядке, – говорю я ему. Я однозначно не идеальна и не безукоризненна. Но я в порядке. Как и он.

– Знаешь, теперь, когда воспоминания вернулись ко мне, мне надо тебе кое-что сказать.

Хадсон моргает, и его взгляд вдруг из веселого и счастливого становится настороженным, как будто он ждет какого-то подвоха. И в этом виновна я… вернее, я и все те, кто когда-либо что-либодля него значил.

Я и все те, кто когда-либо заставлял его сомневаться в себе.

Я и все те, кто когда-либо обманывал его, а потом говорил, что он сам в этом виноват.

Но сейчас этому придет конец.

– Ты тщеславен, – говорю я ему.

– Что? – Он вскидывает одну бровь.

– Ты тщеславен. Это правда. Я впервые поняла это, когда увидела твои нелепые синие переливчатые трусы, которые ты так любишь.

– Это не трусы, а боксеры …

– Цыц. – Я сверлю его взглядом. – Сейчас моя очередь говорить.

– Как же мне повезло, – бормочет он, сложив руки на груди, как делает, когда уходит в оборону.

– Ты часто бываешь высокомерным.

– В самом деле? – На этот раз он вскидывает и вторую бровь.

– Да, ты часто высокомерен. Это потому, что обычно ты самый умный человек в комнате, и тебе это известно. Но ты все равно можешь быть высокомерным. И весьма и весьма неблагожелательным – особенно если тебе кажется, что тот или иной человек проживает свою жизнь не самым лучшим образом.

– Понятно. – Он пытается отдать мне коробочку, но я не беру ее.

– К тому же девяносто процентов времени ты чересчур саркастичен – и тебя очень напрягает тот факт, что раньше я была сопряжена с Джексоном. Ты пытаешься делать вид, будто это не так, будто это не имеет значения, но я знаю, что ты иногда начинаешь ревновать, когда думаешь обо мне и своем брате вместе.