Книга Слово Вирявы, страница 147 – Анна Бауэр

– Не самый, – раздалось глухое рычание сзади.

Варя обернулась. Ее обдало смрадом из пасти оборотня, и лишь потом она встретилась с ним глазами. Танечка завизжала.

– Уйдешь с нами – оставим девчонку в живых. – Второй оборотень загородил им дорогу. – Считаю до трех.

– Три, – сказала Варя. – Я иду с вами. Только не трогайте ее.

– Тогда забирайся мне на спину, дрянная девка! – Первый оборотень подошел ближе. – Живей!

– Все будет хорошо, сиди тут, жди Куйгорожа! – Варя оторвала от себя дрожащую Танечку.

– Я посторожу ее, не беспокойся, – хрипло засмеялся второй оборотень. – Пообщаюсь с совозмеем заодно про старые грешки.

Варя перекинула ногу через спину волка, зажмурилась от вони, исходящей от жесткой шерсти, с омерзениемобхватила шею, и верьгиз гигантскими прыжками понес ее в сторону леса.

Сергей

На берегу ручья, к которому Люкшава привела Сергея, росло несколько молодых деревьев и густой кустарник. Оба с наслаждением зашли в долгожданную тень. Ручей был мелким, но с узким руслом и высокими берегами. В половодье он наверняка превращался в настоящую стремнину. Сергей снял короб, сбежал по крутому спуску, зачерпнул пригоршню воды и, довольно кряхтя, умылся. Люкшава отвесила на берегу несколько поклонов, тихо что-то сказала и подала Сергею полупустые бутылки:

– Набери-ка сначала свеженькой водички на обратный путь, да приступим. Нечего тянуть.

Когда Сергей передал ей обратно полные бутылки, Люкшава вручила ему братину:

– Зачерпни с поклоном воды, сам отпей и мне дай.

Искусно украшенная резьбой чаша с птичьей головкой и хвостом вместо ручек тяжело легла ему в раскрытые ладони. В животе сразу похолодело.

Он поклонился ручью с совершенно пустой головой. Даже молитва никакая на ум не пришла. Ни древняя, ни которая от сердца идет. Только в висках пульсировала кровь, будто от долгого бега. Сергей наполнил чашу на четверть, выпрямил спину и сделал большой глоток.

– А теперь мне! – попросила Люкшава.

Сергей осторожно подал братину и поднялся к Люкшаве.

Та склонила голову, пошептала, тоже отпила и протянула братину обратно. Достала из короба бутылку с пуре, налила немного в чашу.

– Пей. Потом я.

Сергей поморщился. Люкшава опустошила чашу, затем снова передала ему, вынула укутанный в полотенце штатол, бережно развернула и установила по центру влажной от воды и пуре братины. Потом достала кожаный кошелек с кремнем, кресалом, кусочком трута и свернутой стружкой. Ловко высекла на трут искру и, когда тот занялся, раздула огонь, подожгла им стружку и перенесла пламя на свечу. Руки Люкшавы двигались быстро и плавно, несмотря на точность движений; ничуть не боялись огня, словно он не мог ее обжечь.

– Обратимся к твоим предкам. Я буду петь на эрзянском, а ты повторяй.

Сергей сглотнул и кивнул. Люкшава помолчала, набрала воздуха в легкие и завела:

Сергей повторял за ней, стыдясь, каким блеклыми слабым казался его голос по сравнению с Люкшавиным, хотя она пела не на родном ей языке. Да и сам себя он почувствовал таким же – бледной копией того, кем мог бы стать. Когда песня закончилась, знахарка задула свечу.