Книга Позолоченная корона, страница 187 – Марианна Гордон

– Ничего, – ответила она. – Как будто меня в комнате нет. Как будто егонет.

– Это пройдет, – сказал отец, теребя в своих больших руках край скатерти. – Пройдет. Он сильный парень, охотник, он выздоровеет.

Хелльвир ничего не ответила. Поставила чашки и миски на поднос и направилась к лестнице, но отец окликнул ее:

– Ты по-прежнему останешься ее травницей? Несмотря ни на что?

Хелльвир смотрела на поднос, на отвар ивовой коры и небольшой флакон с вытяжкой из маковых головок, которую она давала брату для облегчения боли.

– У меня нет выбора, папа, – сказала она. – Две недели, а потом я снова стану узницей во дворце. Кроме того, королева могла поступить с нами и хуже. А если бы Салливейн умерла, это означало бы войну.

Она уже наизусть выучила эти слова, они звучали фальшиво и бессмысленно.

– Только не с Фарвором, – мрачно возразил папа. – С Фарвором она не могла поступить хуже.

Она услышала его вздох.

– Прости, девочка моя. Всегда может быть хуже. Мне не следовало так говорить. Это значит искушать судьбу.

Она оглянулась, увидела, что он сидит, глядя в пол. Поставила поднос на стол, подбежала к отцу, обняла его, вдохнула запах кожаной куртки. Он похлопал ее по спине.

– Я просто зол, вот и все, – грустно сказал он. – Так зол, пропади все пропадом, что мог бы сейчас поджечь дворец, чтобы они все там сгорели, ушел бы и даже не оглянулся. Только подумаю о том, что ты служишь этой девице после того, что сделала ее бабка… у меня прямо какая-то красная пелена перед глазами появляется. Не понимаю, как ты это выдерживаешь.

Первым,что пришло в голову Хелльвир, было оправдание для Салливейн. «Если бы она освободилась от своей бабки, то стала бы другой», – хотелось ей сказать. Но она промолчала, потому что знала: это лишь ее собственная упрямая надежда.

Отец покачал головой. Хелльвир знала, что он ощущает бессилие, как и она, и ненавидит себя за это.

Хелльвир отнесла поднос наверх. Она чувствовала себя так, словно в ее груди, на месте сердца, образовалась огромная дыра, сквозь которую дул ледяной ветер. Но она уже начинала привыкать к этому чувству.

Фарвор сидел в постели и смотрел в окно, на город, людей и лодки. После его возвращения они переставили кровать так, чтобы ему было хорошо видно канал и набережную.

– Кухарка позволила мне распоряжаться на кухне, – сказала Хелльвир. – Но я травница, а не повариха.

Фарвор ничего не ответил. Он пристально смотрел в сторону главного проспекта, и она подошла к его кровати, чтобы увидеть то, что его так заинтересовало.

По улице двигалась процессия – видимо, у поклонников Онестуса был какой-то религиозный праздник. Служители в серых одеяниях шли по улицам, выстроившись в колонны и размахивая кадилами; белый дым плыл над парапетами набережных, над водой. Они несли какие-то длинные черные штуки вроде змей, держа их над головами и раскачивая взад-вперед. Даже с такого расстояния Хелльвир чувствовала аромат благовоний – сандал. Ей нравился запах сандала. Несколько служителей несли музыкальные инструменты, и веселая мелодия разносилась над домами. У некоторых на запястьях и пуговицах были укреплены ярко-зеленые ленты, и они развевались, словно речные водоросли.

На тротуарах виднелись неподвижные фигуры, похожие на статуи. Блестели острия пик. На доспехах выделялись золотые эмблемы в виде галеона. После казней в городе было больше солдат. Они наблюдали за людьми, словно волки, которые ждут, когда споткнется слабейшее животное в стае.