Книга Самый тёмный грех, страница 144 – Ноа Хоуп

– Бо-о-оже… – наконец прошептала она. – Лукас… что здесь… произошло? Кто это сделал?

Она ошарашенно смотрела на то, что когда-то было просторной, залитой светом гостиной. Теперь это напоминало поле боя после артобстрела. Дорогая, сделанная на заказ мебель превратилась в груду обломков, щепок и искорёженного металла, перемешанных с кусками отвалившейся штукатурки и россыпью битого стекла. Картины сорваны со стен, холсты изрезаны в клочья, некоторые растоптаны моими же тяжёлыми ботинками, на них до сих пор виднелись следы грязи. Хрустальные подвески массивной люстры теперь валялись мелким крошевом под ногами.

Дана сделала ещё один шатающийся шаг вперёд, её взгляд был прикован к останкам пианино – теперь это была лишь груда искорёженного дерева. Она совершенно не смотрела себе под ноги, и её маленькая ступня в лёгкой туфельке, опасно приблизилась к здоровенномуосколку китайской вазы, которую я разнёс в припадке бешенства пару месяцев назад.

Ещё одно неосторожное движение – и её нежная кожа была бы распорота. Прежде чем мой мозг успел до конца обработать эту мысль, тело среагировало само. Чистый, животный инстинкт защитить то, что принадлежит мне.

– Дана! – рыкнул я, и в одно мгновенье оказался рядом. Обхватил её за талию, а потом легко подхватил её на руки, прижимая к себе в стиле невесты. Она коротко, испуганно ахнула, звук застрял у неё в горле, и её пальцы вцепились в мои плечи.

– Это моя жизнь без тебя, ангел. – выдохнул я ей прямо в волосы. – Вот так я существовал. Каждый гребаный день, пока тебя не было рядом.

Я понёс её через руины нашего дома. Мои тяжёлые ботинки с глухим стуком ступали по обломкам мебели, стекла и каким-то бумагам. Каждый шаг отдавался в тишине, нарушаемой лишь её тихими всхлипами и нашим тяжёлым дыханием. Она уткнулась лицом мне в шею, и я чувствовал, как её слёзы капают на мою кожу.

– Зачем Лукас?

– Потому что каждая вещь здесь кричала о тебе! И я просто не мог этого выносить!

Единственная комната, оставшаяся нетронутой ураганом моей ярости, была её спальня. Как бы мне ни хотелось разнести к чертям собачьим и её, сжечь дотла всё, что так мучительно напоминало о ней, чтобы хоть немного заглушить эту выворачивающую наизнанку боль в груди, я не смог. Рука не поднялась. Её спальня, её вещи, её запах, который, казалось, въелся в сами стены, в воздух, – это была последняя ниточка, которая связывала меня с ней, и с остатками здравого смысла.

В самые чёрные, беспросветные дни, когда отчаяние становилось почти физически невыносимым, сдавливало грудь так, что трудно было дышать, я приходил сюда. Просто садился на край её кровати, такой же холодной и пустой, как и моя душа без неё. Иногда брал в руки какую-нибудь её безделушку – шарф, расческу, флакончик духов. Зарывался лицом в подушки, судорожно вдыхая аромат её парфюма, её кожи, который, казалось, ещё не выветрился. И просто дышал. Дышал и с болезненным, почти мазохистским наслаждением представлял, что я с ней сделаю, когда она снова, блядь, будет моей. Как буду держать, как буду целовать, как…

– Я приходил сюда, чтобы не сойти с ума окончательно. – произнёс я, толкая ногой дверь в её спальню. Там, внутри, всё было так, как она оставила. Тишина,чистота, порядок. Каждая грёбаная безделушка на своих местах. Её маленький, упорядоченный мир посреди моего хаоса.