Книга Измена. Любимых (не) предают, страница 38 – Тая Шелест

— Что ты имеешь ввиду?

Его взгляд леденеет. Кружка со стуком опускается на столешницу.

— Ты будешь вести себя с ними максимально вежливо, смотреть в пол и улыбаться. Иначе повторим вчерашнюю беседу. Поняла, любимая?

И что я могу возразить? Он уже не тот Геворг, с которым можно договариваться и которого можно упрашивать.

Поэтому просто усаживаюсь за стол, чтобы неспешно позавтракать.

Еду никто не отменял.

Разумеется, я бы могла продолжить активную войну и вообще отказаться есть. Но в таком случае пострадаю только я сама.

А мне и без того достаточно проблем.

Плечо до сих пор болит.

Сижу, потягивая горячий чай, смотрю в окно и морщусь от неприятных ощущений. Хотя не знаю, что больнее, физическая рана или же чувствовать то, что творится сейчас внутри.

Меня медленно, но верно затапливает отчаяние. Как мама могла меня бросить? А еще я осталась без связи и какой-либо помощи.

Впору опустить руки и смириться с положением дел.

Представляю, как сейчас будет злорадствовать свекровь, как станет исходить ядом. Ведь добилась, чего хотела… Все они добились.

Как мало всё-таки некоторым нужно для счастья. Сломить чью-то волю, довести до отчаяния.

Нет, от такой семьи нужно быть чем дальше, тем лучше. Любым способом.

Вот только у меня пока что ни единого варианта, как это сделать.

Мама меня предала.

— Что с тобой? — погруженная в свои мысли, невольно вздрагиваю от звука мужского голоса.

Геворгу это не нравится. Раньше мы были на равных, и всем было комфортно.

А теперь я его просто боюсь. Странно, что он не рад. Разве не этого добивался?

— Плечо болит. Ты обещал отвезти в больницу, кстати.

— Ничего я тебе не обещал. Покажи.

Демонстрирую воспаленную полосу от удара плетью. Поджимая губы, муж встает, чтобы достать аптечку. Берет заживляющую мазь и садится рядом.

Выдавливает полупрозрачную массу на пальцы, затем осторожно касается раненой кожи. Мазь щиплет, но я терплю, отвернувшись к окну.

С недавних пор смотреть на Геворга даже неприятнее, чем чувствовать подобную боль.

— Лучше?

— Лучше, если бы нечего было мазать.

— Ты знаешь, что делать, чтобы этого не повторилось.

Поворачиваю голову, встречаясь с ним взглядом.

Он наивный? Или глупый? Или настолько самоуверенный, что до сих пор верит в то, что я с ним останусь после всего?

— Я здесь только потому, что ты меня удерживаешь против воли, — сообщаю тихим, полным ненависти голосом, — и уйду при первой же возможности. Засвидетельствую травму и подам натебя еще одно заявление в полицию.

Он закатывает глаза, словно я сморозила несусветную глупость.

— Не будь ребенком. Это жизнь, Эля. Иногда нужно в чём-то быть мягкой, иначе она просто переломит тебя пополам.

— Не она, а ты. Если бы я тебе изменила, что бы ты сделал?

— Убил бы его.

— А меня?

— А тебя я люблю. Простил бы со временем.

Качаю головой.

— То есть ты даже в теории не рассматриваешь того, что мы можем расстаться?

— Ты допила чай? Собирайся. Отец не любит опозданий.

Отодвинув полупустую чашку, поднимаюсь и иду переодеваться. Не имею ни малейшей идеи, как избежать очередной моральной экзекуции… причем знаю наверняка, что день с родителями мужа будет куда хуже вчерашнего вечера.

А если там будет и остальная семья… то мне просто конец.

Ну что ж. Зато выспалась.

Надеваю скромное темное платье, выхожу в прихожую и жду, пока Геворг появится из душа. Меня осеняет не сразу.