Книга В разводе. У него вторая семья, страница 47 – Тая Шелест

Елисей тормозит возле знакомого здания академии, и одновременно у меня кармане вибрирует телефон. Смотрю на экран, и быстро жму принять вызов.

– Да, Любаша? Ты почему мне адрес не написала? Я звоню вам, а вы…

– Мам…– перебивает дочь странным голосом, – прости, я не могла взять трубку. У нас тут небольшое ЧП… Вера… ей стало плохо в ванной. Она упала и сильно ударилась. Мы вызвали ей скорую, и сейчас едем в больницу.

Ненавижу больницы… эти запахи боли, спирта, хлорки и слёз, облезлые стены и потрескавшиеся кресла в коридорах, гулкие бетонные полы. Казенный дом, полный чужих трагедий.

Казалось, я только что оттуда, и вот снова. Будет ли когда-то конец этим больницам? И каким он будет для меня?

Бледная Вера лежит на кушетке в приемном покое. Глаза закрыты, левая рука в районе запястья перевязана толстым бинтом, на голове – упаковка сухого льда.

Я врываюсь в приемный покой, как ураган, вижу ее, и сердце делает болезненный кульбит. Внутри будто что-то надламывается хрупкой ненадежной веткой. Мне хочется, чтобы все это было лишь сном.

Я не хочу видеть, как страдают мои дети… лучше бы я сама тысячу, миллион раз страдала за них…

Елисей не отстает, но эмоций на его лице не видно. Он собран, как всегда, отключив в себе все переживания. Мне бы так.

– Что случилось? – смотрит серьезно на дочерей.

Люба и Надя сжались рядом с сестрой. Одна держит лед на голове Веры, другая гладит ее по плечу.

– Она упала в ванной, – докладывает младшая, глядя на Надю.

Средняя кивает.

– Мы нашли ее, когда она уже была без сознания. Очнулась на минуту, сказала, что поскользнулась и упала, а потом опять… может, сотрясение?

– А рука почему забинтована? – хмурится Елисей, сжимая челюсти.

Никогда не видела его таким холодным и собранным. Как будто превратился в цельный кусок льда, не пропускающий наружу ни единой эмоции.

– Поранилась, наверное. Там ножницы маникюрные на полу валялись, а у нее царапины были.

Судорожно сглатываю, стараясь дышать глубже. Девочкам сейчас не нужны мои истерики и слезы, им нужна собранная, уверенная и спокойная мать. И я стараюсь соответствовать Елисею.

Присаживаюсь на корточки перед дочерью, мое лицо на уровне ее лица, кладу ладонь на прохладную щёку.

– Вера? – шепчу, но та бледная и еле дышит.

– Она спит, ей вкололи что-то, – сообщает Надя.

Тяжко вздыхаю, стараясь унять ноющую боль в висках. Надо бы прикупить обезболивающего. Больницы в последнее время – моя новая реальность, и эта тенденция выжигает всё тепло, накопленное в душе годами.

Глажу дочь по голове, когда из кабинета напротив появляется уставшая медсестра и нас приглашают зайти.

Елисей бережно перекладывает дочь на стоящую поблизости каталку,я распахиваю дверь в кабинет врача, и мужчина вкатывает Веру на приём.

Седовласый равнодушный доктор читает какую-то бумагу, сидя за облупленным столом, затем поднимает взгляд и подходит к дочери.

– Полицию вызывали? – проверяет ее пульс, зрачки, слушает сердце.

– Зачем? – удивляюсь, наблюдая за его действиями.

– Ну, вам лучше знать. Тут похоже на попытку суицида.

Пытаюсь сглотнуть, но никак не выходит. Девчонки молчат, замерев у дверей.

– С чего вы взяли? – цедит Елисей.

Доктор – коренастый мужчина в возрасте и в толстых очках кивает на повязку на руке дочери.

– А сами не видите? Что ж, раз спрашиваете, то все понятно… Придется понаблюдать, ну и с психологом побеседовать. Оставляем в клинике?