Книга В разводе. У него вторая семья, страница 66 – Тая Шелест

Но я не могу просто отбросить сочувствие. Видимо, Елисей прав на сто процентов.

Я глупая, и моя жалость к людям граничит с идиотизмом. Что ж, пусть так. Зато при этом я остаюсь человеком. И мне за свою жалость не стыдно. Мне стыдно за людей, которые бросают близких в таком состоянии. Ведь Елисею Марина тоже не чужой человек. И пусть обманула, но ведь он говорил, что любит ее тоже.

Быть может не как женщину, а как друга. Но любовь она и есть любовь. Нельзя кого-то разлюбить, если любишь по настоящему.

Выходит, тут и не было ничего? Была только его уязвленная гордостьи уверенность, что я прибегу обратно сама. Не прибежала. А он теперь горько сожалеет обо всем.

Да, жизненные уроки бывают очень жестокими.

Смотрю в спокойное Маринино лицо.

– Глупая, – шепчу, – лучше бы ты искала свое собственное счастье, а не воровала его у других.

Ее ресницы вздрагивают. Марина вдруг медленно открывает глаза, и я замираю, подавившись дыханием.

– Спасибо, что приходишь, – шелестит она едва слышно, и я просто не верю тому, что вижу.

Сглатываю шумно, застыв на месте. Конечности словно сковало льдом, и я не принадлежу сама себе. Только и могу, что смотреть в светлое пятно лица. Светлее, кажется, чем белая наволочка, только с легким желтоватым оттенком.

– Я так старалась, так билась, посвятила себя ему, а в результате...– произносит Марина, глядя на меня ничего не выражающими стеклянными глазами, – а в результате вот. Глупая, ты права. Во всём права... Прости меня, Аль, что вмешалась, перешла дорогу, что поучаствовала в разрушении твоей семьи. Я не хотела. Я не знала, что мама использовала мои яйцеклетки. Она меня обманула... Да и я не святая, я получила то, что заслужила сама. А ты... ты сильная и вернешь всё очень легко. Твоё от тебя не уйдёт. Моё меня уже нашло.

– У тебя дети, Марин, – хриплю не громче ветра за окном, – тебе нужно держаться хотя бы ради них.

Из ее бледных губ доносится звук, который я принимаю за тихий смех. И у меня мурашки начинают ползти по всему телу, а руки неприятно дрожат.

– Не знаешь ты, какой матерью я была... – шелестит ее голос, – почти такой же, как мне моя. Ты станешь им куда лучшей, это точно. Я это знаю, всегда знала. И ты должна мне, Аля. Должна пообещать, что позаботишься о них. Я жизнь положила, чтобы быть счастливой с этим мужчиной, чтобы быть семьей, вместе растить общих детей. Но я проиграла. И теперь ты должна быть счастлива. И за себя, и за меня. За нас обоих. В двойном размере, Аля, слышишь? Пообещай!

Судорожно выдохнув, открываю было рот, чтобы ответить, как она вдруг резко поднимается, обрывая трубки и провода. Хватает меня за руку своей холодной жесткой ладонью.

Простыня спадает с ее груди, обнажая больничную сорочку.

– Пообещай мне, Аля! И исполни это обещание. Я отдаю тебе Елисея обратно, хоть мне он никогда и не принадлежал! И детей своих доверяю тебе! Не слушайсвекровь, они отличные мальчики, просто у нее не выходит ими манипулировать, как она привыкла... пожалуйста, Аля. Я не хочу, чтобы все бросили их так же, как бросили меня. Я не смогу быть спокойна тогда. Оставляю их на тебя, отдаю то, что украла. Их всех. Потому что сама не смогла ничего. Только вот так нелепо уйти. Не подведи меня, Аля, умоляю... не подведи!

Единственное, на что меня хватает, это коротко кивнуть. Потому что я не могу иначе под горящим взглядом ее лихорадочно блестящих глаз.