Книга Развод. Горький яд моей мести, страница 5 – Милана Усманова

Гудки шли долго. Наконец, хриплый, прокуренный голос ответил с нескрываемым раздражением:

– Слушаю.

– Лев Борисович Закревский? – мое сердце колотилось.

– Зависит от того, кто спрашивает и зачем.

– Меня зовут Елена Сокольская. Я дочь Виктора Петровича Сокольского.

На том конце провода повисла тишина. Я слышала только тяжелое дыхание.

– Где ты, дочка Виктора? – голос стал тише, серьезнее.

– В КПЗ на Петровке. Статья сто пятьдесят девятая, часть четвертая.

Снова молчание. А потом короткое, брошенное как приказ:

– Ни с кем не разговаривай. Ничего не подписывай. Жди.

И он повесил трубку.

Через полтора часа меня снова привели в ту же комнату для допросов. Дверь открылась, и вошел он. Лев Борисович выглядел старше, чем я его представляла. Ему было под семьдесят, в потертом, но чистом твидовом пиджаке, с копной седых, непослушных волос и глазами, которые видели все. Невероятно проницательные, уставшие и в то же время полные острого, хищного ума. Он поставил на стол старый, раздутый портфель и сел напротив меня.

– Твой отец спас мою репутацию и, возможно, свободу в девяносто шестом, когда рухнул козырек на рынке, – начал он без предисловий. – Его экспертиза доказала, что виноват не архитектор, мой тогдашний клиент, а прорабы, сэкономившие на арматуре. Я в долгу перед его семьей. Рассказывай. Только факты. Без слез.

И я рассказала. Четко, последовательно, как на рабочем совещании. Я говорила о структуре компании, о распределении полномочий. О дне, когда я заподозрила мужа в измене. О ночи, когда подписала бумаги. О последнем звонке Марка. Об «Омега-Щите», который в его руках стал «Омега-Клином». Я рисовала ему словами план их предательства.

Закревский слушал не шелохнувшись, лишь изредка постукивая пальцами по столу. Он не перебивал. Когда я закончила, он долго молчал, глядя куда-то сквозь меня.

– Картина ясная, – наконец произнес он. – Идеальное преступление. Почти. Идеальных не бывает. Они совершили две ошибки. Первая – они тебя недооценили. Они думали, что ты сломаешься, впадешь в истерику, начнешь путаться в показаниях. Они не ожидали холодного анализа.

– А вторая? – спросила я.

– Вторая их ошибка, – он впервые за весь разговор усмехнулся, и в его глазах блеснул опасныйогонь, – они заставили меня вылезти с моей тихой берлоги. Они этого точно не планировали.

Он встал.

– Первоочередная задача – вытащить тебя отсюда. Будем просить об освобождении под залог. Шансов мало, обвинение тяжкое. Но мы попробуем зацепиться за процессуальные нарушения при задержании. Выбитая дверь при отсутствии доказательств, что ты собиралась бежать или уничтожать улики до их прихода – это хороший крючок. Иди в камеру. Работай головой. Вспоминай всё. Любую мелочь. Любой разговор. Любой документ. Ты – главный эксперт по этому делу. Я – твой инструмент.

Когда дверь за ним закрылась, я впервые почувствовала нечто похожее на надежду. Это была не теплая, а холодная, острая надежда, как хирургический скальпель.

Заседание по мере пресечения было коротким и напряженным. Я видела в зале Ольгу, она что-то шептала представителю обвинения. Закревский говорил тихо, но веско. Он не давил на жалость. Он методично, пункт за пунктом, указывал на нарушения. Он представил суду мои безупречные характеристики, грамоты, награды. Он напирал на то, что «попытка стереть серверы» была пресечена, а значит, у следствия есть все доказательства, и держать меня под стражей для обеспечения их сохранности нет нужды.