Книга Развод. Временное перемирие, страница 37 – Лия Латте

Я посмотрел ей в глаза, ожидая увидеть там слезы, благодарность, надежду. Но увидел только пустоту. Абсолютную, звенящую, темную пустоту. И на долю секунды мне стало не по себе. Словно я смотрел не в глаза любимой женщины, а в дуло заряженного ружья.

Но это было лишь мгновение. Я списал все на стресс и ее подавленное состояние. Она была сломлена. Она была моей. Азначит, все шло по плану.

Когда его руки легли мне на плечи, я заставила себя не отшатнуться. Превратиться в изваяние, в часть плетеного кресла, в элемент интерьера.

Я чувствовала тепло его ладоней сквозь тонкую ткань пледа, и это прикосновение, которое когда-то дарило мне чувство абсолютной защищенности, теперь ощущалось как прикосновение тюремщика, проверяющего свои оковы.

Он был доволен своей работой. Я это видела.

Он говорил слова о любви, о прощении, о нашем будущем. Каждое слово было идеально выверенным, отточенным и таким же фальшивым. Он играл свою роль, и я играла свою.

Я позволила ему взять мои руки, заглянуть мне в глаза. Я знала, что он ищет там. Испуг, боль, отблеск надежды. И я дала ему то, что он хотел увидеть — звенящую, бездонную пустоту.

Пусть думает, что это пустота сломленного человека. Он не знал, что это была пустота затишья перед бурей. Он не видел, что за этой пустотой, в самой глубине, медленно разгорался холодный, темный огонь.

Когда он ушел, я еще долго сидела на балконе, вдыхая холодный ночной воздух. Унижение и боль больше не обжигали. На их месте было что-то иное. Спокойная, ледяная ясность.

Я смотрела на город, раскинувшийся внизу, и видела в нем не просто россыпь огней, а сложную шахматную доску. И я, наконец, начала понимать правила этой партии. Раньше я играла, чтобы защититься. Теперь я буду играть, чтобы победить.

Следующие дни я была образцовой сломленной женой. Я носила блеклые, бесформенные вещи, говорила тихо и редко улыбалась. Я проводила много времени с бабушкой, покорно слушала ее рассказы, помогала ей и даже читала вслух ее любимые романы.

Я была послушной, тихой, удобной. Я стала для них фоном, элементом декора в их триумфальной пьесе. И я видела, как они расслабляются.

Кирилл перестал смотреть на меня с подозрением, его взгляд стал покровительственным, почти снисходительным, как у хозяина, который любуется усмиренным диким зверем.

Бабушка же окончательно вошла в роль мудрой наставницы, которая вернула заблудшую внучку на путь истинный.

— Вот видишь, деточка, — говорила она, когда мы сидели в саду, и ее рука в старческих пятнах накрывала мою. — Как только ты отпустила эту ненужную борьбу, все сразу стало на свои места. Мужчина должен быть главным. Такова природа. А наше, женское, счастье— в том, чтобы быть рядом с сильным плечом.

Я кивала и улыбалась, а про себя думала лишь о том, как она могла меня предать…

Прошла неделя. Дмитрий молчал.

Каждый день это молчание становилось все громче, превращаясь в оглушительный гул в моей голове. Я ждала звонка, сообщения, условного знака.

Но телефон оставался безжизненным.

Сначала я говорила себе, что он осторожен. Что Кирилл, как и обещал, завалил его работой и следит за каждым шагом. Но шли дни, и во мне нарастала тревога, которая постепенно сменялась холодной, горькой уверенностью.

Он не позвонит.

Я прокручивала в голове нашу встречу в кафе, каждое его слово, каждый взгляд.