Книга Усни со мной, страница 38 – Алина Элис

Воланд мрачен, я вижу это даже отсюда.

Нас не видно сквозь деревья, и мой проводник указывает на дорожку, ведущую в другую сторону.

— Нам лучше свернуть.

Я уже отвожу глаза от мужчин, но вдруг меня обжигает — Воланд смотрит сквозь ветки прямо туда, где мы стоим. Уверена, что он нас видит — ощущение, что меня прошивают и ощупывают изнутри не спутать ни с чем. Мне становится жарко.

Я замираю.

— Нам нельзя тут гулять?

— Можно, — отвечает мой проводник. — Но подходить ближе нельзя. Пойдём. Уже пора заканчивать.

После прогулки в голове становится светлее и чище. Уговариваюсебя, что заточение — только временно. Я сделаю всё, чтобы закончить эту историю поскорее. Вся надежда на то, что Воланд вытерпит такой темп ради результата. Уже понятно, что для него сон — вопрос жизни и смерти.

Пока мы гуляли, мысль выкристаллизовалась. Я знаю, как можно усилить эффект, сохранив пока необходимый барьер. Это спорно и необычно, и у меня ноет в солнечном сплетении, когда я думаю о том, как может отреагировать мой пациент.

Ну что же, посмотрим, готов ли мессир к терапии сегодня.

Ева

Я осматриваюсь в смешанных чувствах. Чтобы проверить мою идею, мне нужна была комната с плиточным или каменным полом. Но помещение, где мы сейчас стоим, больше всего напоминает турецкий хаммам: мраморные стены, мраморный пол, мягкий полумрак. Высокий куполообразный потолок украшен резными арками, уходящими ввысь, а из крошечных отверстий в куполе падают тонкие лучи света, наполняя пространство рассеянным, мягким свечением.

Воздух тёплый, влажный, по стенам струится тонкий пар, собираясь каплями на мраморных плитах. В центре зала — массивная чаша, из которой лениво стекают ручейки воды, исчезая в узких водостоках вдоль стен.

Сюда меня довёл новый провожатый, а здесь встречает старый знакомый — Юрий. Его лицо традиционно ничего не выражает. Выглядит Юрий неважно — щёки болезненно красные, под глазами синева. Словно в подтверждение моих слов, он громогласно чихает, прижимая ко рту платок. Я хмыкаю про себя — неожиданно от такого невыразительного мужчины слышать такой невоздержанный чих.

Уверенным движением я ставлю отвар на мраморную тумбу. Сегодня здесь две порции — я рассчитываю, что половина снова достанется мне. Но, к моему удивлению, Воланд подходит и молча выпивает всё сам.

— Ой. Там была двойная порция, — только и успеваю я сказать.

Но уже поздно — он стирает последние горькие капли с густой короткой бороды. Уголки губ ползут вверх. Совсем немного, но это полностью меняет выражение его лица. В глазах загораются незнакомые огоньки.

— Вы отравили меня?

— Нет... Но от двойной дозы сон может быть слишком крепким и долгим.

— Я думал, мы этого и добиваемся.

Его лицо снова становится сосредоточенным, но в глазах по-прежнему лукавые искры.

— У нас в программе сегодня баня?

Я теряюсь — я видела его в разном настроении, но таким — почти весёлым — ни разу. Начинаю подробно объяснять:

— Вы хорошо перенесли терапию через толстую простыню. Но эффект был снижен из-за барьера, который создаёт ткань. Целиком барьер мы убрать пока не можем из-за вашей... — я снова осекаюсь. Не знаю, насколько уместно обсуждать его медицинские ограничения. Ко мне обращались вовсе не за тем, чтобы работать над непереносимостью прикосновений.