Книга Четыре жены моего мужа. Выжить в гареме, страница 41 – Иман Кальби

— Как красиво… — завороженно вглядывалась она в замысловатыеузоры небосвода, складывающиеся в созвездия… Каждое из них рассказывало какую— то легенду и сейчас казалось, что все они— не придумка времени, не древнее сказание, а реальность, запечатленная на черном ковре, словно на идеальном холсте…

— Для нас, сыновей пустыни, звезды не просто сияние над головами. Это наши дороги, наши друзья, древние свидетели пути. Когда ветер стирает следы каравана, а песок тянется без конца, именно они хранят наш след и нашу память, — мы лежали рядом, как когда-то в юности. Снова смотрели на небо… Снова погружались в тайны мироздания и самих себя… Мягкая близость ее тела расслабляла. Впервые за долгое время я чувствовал тепло в душе. От него щемило…

— Мы зовем их анвар ас-сама — светила небес, его спутники, сподвижники. Каждая из них живет в песнях и преданиях. Вон там, на юге, Сухайль, которую я тебе уже показывал. Когда он поднимается над горизонтом, мы знаем, что пришел конец нестерпимой жаре. Сухайль приносит прохладу и надежду, как дыхание оазиса после долгого пути.

Рядом с ним горят Аш-Шира и Ат-Тайр — они указывают путь к северу и востоку. Мы идем за ними, как за верными проводниками, и не заблудимся даже в самую темную ночь. А там, видишь, чуть выше, одна звезда не движется — Кутб аш-Шамаль, Полярная. Это царица небес, сердце всех дорог. По ней бедуин всегда знает, где север, а значит, где дом, даже если вокруг лишь молчание песков.

Но звезды — не только путь. Они память предков. По их появлению мы знаем, когда двигаться дальше, когда ждать дождей, когда верблюдицы должны рожать. Они ведут не только тела, но и души.

Ночами, когда караван замирает, мои предки сидели у огня и смотрели в небо. Звезды становятся собеседниками. В их узорах живут истории о любви, отваге, разлуке.

Я повернулся к ней, поддаваясь порыву своих разрывающих грудную клетку чувств… Я увязал в ней. Снова и снова. Виталина была зыбучим песком для моей души…

— Открою тебе сокровенное… Когда тебя не было в моей жизни, я ни разу не поднял голову на небо. Ни разу… Был у себя на родине, на земле предков, но… душа молчала. Она боялась боли. Боялась, что я посмотрю туда и не увижу там твоего ответа… Потому что ты не могла видеть Сухайль на Севере…

Виталина смотрела на меня и плакала.

— Я ни на секунду нас не забывала, Хамдан. И моя душа какраз только и жила на небе, среди твоих звезд. Поэтому я и не видела других мужчин, но…

Горечь ее второй фразы растворилась в тревожных голосах, которые приближались к нам.

Я настороженно приподнялся, прикрывая Виталину. Давая ей возможность закрыть лицо никабом.

— Йа афандим (прим. — уважительное обращение к мужчине), — ваша жена ведь лекарь… Очень просим, пусть она посмотрит, что с моей женой и дочерями… Такого я не видел никогда…

Я шла за Хамданом по узкой тропе к нижней части деревни. Впереди нас сутулый мужчина. Его лицо было закрыто материей. Он был потерян- читалось даже в темноте.

Дом стоял у колодца, древнего, перекошенного, засыпанного половиной песка. Старуха-знахарка встретила нас у входа — кожа сухая, как корни ее трав. Я видела ее сегодня среди женщин в доме. Сейчас на ее лице была тень гуще самой ночи.

— Они взяли воду не из своего колодца, — сказала она, не глядя. — Там, где никто не должен пить.