Книга Как провести медовый месяц в одиночестве, страница 69 – Оливия Хейл

Как будто все, что я хочу сказать, интересно.

— Как ваши семьи перенесли разрыв?

— Не очень хорошо, — говорю я. — Моя мама вязала ему новый свитер каждое Рождество.

Он гримасничает.

— О.

— Да. В смысле, я единственный ребенок, понимаешь? Мои родители считали его сыном. — Я полухихикаю. — У моей матери был собственный разрыв с ним.

— Я долженуслышать эту историю.

Думая об этом, я слегка улыбаюсь.

— Она пришла к нему домой и сказала, что разочаровалась в нем, что он причинил боль и ей. А потом она резко распустила рукав свитера, который уже связала ему на следующее Рождество.

Глаза Филиппа расширились.

— Не может быть.

— О да. Моя мама потрясающая и сумасшедшая. Мой отец, ну, он превратился в дезинсектора.

— И ударил этого придурка?

— О Боже, нет, он бы никогда так не сделал. Нет, он постарался вычистить всю нашу жизнь от любого упоминания о Калебе. Со дня на день мой отец убрал все его фотографии из фотоальбомов и выбросил фритюрницу, которую Калеб купил им на тридцатую годовщину свадьбы.

— Бедная фритюрница, — говорит Филипп. — Жертвы среди мирного населения.

— Это действительно было военное преступление. В ней получался невероятный картофель фри.

Его пальцы крепко сжимают мои.

— Так чем занимаются твои родители?

— Моя мама — самый болтливый библиотекарь, которого ты только можешь встретить, а папа — бухгалтер, ориентированный на детали, — говорю я. — Они замечательные люди.

— Похоже на то, — говорит он. — Она действительнопорвала свой свитер у него на глазах?

— На самом пороге его дома, — говорю я. — Моя мама могла бы стать актрисой в другой жизни.

— А как насчет семьи Калеба? — Он кивает головой в сторону бара. — Его… родители и кузины?

Я вздыхаю.

— Я не слишком много общалась с ними после разрыва. Я как бы… ну…

Недели сразу после того, как я узнала, я не хочу вспоминать. Грустить — это одно, но чувствовать себя глупой идиоткой — это мощный коктейль.

— Я понимаю, — тихо говорит он.

Я делаю глубокий вдох.

— В любом случае, я не знаю, что Калеб рассказал Кэйли, или своим родителям, или кому-то из своих братьев и сестер. Может, мне стоило поговорить с ними, но в тот момент мне это было совершенно неинтересно.

— Конечно, нет.

Я опираюсь другой рукой о стол.

— А что насчет твоих родителей?

Его брови сужаются.

— Моих?

— Да. Как они отнеслись к твоей внезапной не-свадьбе?

Филипп смотрит на океан.

— Ну, — говорит он, — когда шок прошел, они, кажется, были довольны.

— Довольны?

Его челюсть напрягается, а выражение лица становится таким, как у человека, решившего, что он просто переборщил.

— Да.

— Знаешь, —говорю я, — если бы ты был свидетелем на скамье подсудимых, тебя было бы трудно допросить.

Он оглядывается на меня.

— Да. Я готовился именно к этому моменту.

— А как насчет тебя? Что ты чувствовал после разрыва?

Он долго смотрит на меня.

— Мы уже говорили об этом. Злость. В основном на себя. А потом…

Любопытство словно жжет мне грудь. Интересно, что произошло, что заставило Филиппа и его бывшую разорвать отношения.

— А потом?

— Облегчение, — тихо говорит он. — Это то, что я чувствую сейчас, больше всего.

Мой рот открывается в нежном удивлении. О. До этой стадии трудно дойти.

— Это хорошо, — говорю я, кивая. — Не так ли?

— Угу. Я всегда был больше склонен к чистому разрыву. Когда все кончено, все кончено.