Книга Я выбираю развод, страница 28 – Аврора Сазонова

Губы сжимаются в тонкую жесткую линию. Челюсть напрягается. Под кожей перекатываются желваки.

Открывает рот. Произносит тихо, очень тихо, но голос разносится по пустынной улице с пугающей четкостью:

— Думала, так просто убежишь, Юля?

— Думала, так просто убежишь, Юля?

Слова разносятся по пустынной улице, режут ночную тишину острым лезвием. Замираю на месте. Ноги отказываются двигаться дальше, будто врастают в асфальт тяжелыми корнями. Тимур сопит тихо на руках, прижимается щекой к плечу теплее. Сумка врезается в плечо болезненным грузом, оттягивает мышцы. Пальцы немеют от напряжения, сжимают лямку до побеления костяшек.

Саша стоит у подъезда неподвижной статуей. Массивная фигура заполняет пространство властным присутствием. Широкие плечи расправлены. Спина прямая. Руки скрещены на груди. Костюм испачкан коричневыми разводами какао, белая рубашка испорчена кремом на воротнике. Волосы растрепаны, торчат в разные стороны беспорядочными прядями. Выглядит нелепо, почти комично.

Но ничего смешного не чувствую. Только страх. Холодный, парализующий, заполняющий каждую клетку тела ледяным ужасом. Сердце колотится где-то в горле бешеным ритмом, заглушает все остальные звуки. Дыхание сбивается, воздух застревает в легких болезненным комом. Ладони вспотели мгновенно, скользят на теплой спинке сына.

Как он здесь оказался? Как успел добраться раньше?

Вопросы взрываются в голове хаотичным роем, не дают сосредоточиться.

Саша делает шаг вперед. Медленно. Размеренно. Отрывается от двери подъезда, выпрямляется в полный рост. Каблуки дорогих ботинок стучат по асфальту глухо, отдаются в тишине угрожающим эхом. Останавливается в трех метрах. Смотрит сверху вниз пронзительно, тяжело. Темные глаза горят холодным огнем в слабом свете уличного фонаря. Не моргает. Не отводит взгляд.

Челюсть напрягается до предела. Под кожей перекатываются желваки резкими движениями. Губы сжаты в тонкую жесткую линию. Ноздри раздуваются едва заметно при каждом вдохе. Контролирует дыхание, эмоции, каждое движение. Но напряжение читается в каждой линии тела, в каждом мускуле, готовом сорваться с места.

— Отвечай, — произносит тихо. Голос низкий, рокочущий где-то в груди, вибрирующий в воздухе. Не повышает тона. Не нужно. Властные интонации звучат громче любого крика. — Думала, убежишь с моим сыном посреди ночи, и я просто позволю это сделать?

Моим сыном.

Снова эти слова. Собственность. Владение. Контроль.

Ярость вспыхивает яркой вспышкой где-то в груди, прогоняет страх на перифериюсознания. Разливается по венам горячей лавой, согревает замерзшие конечности. Сжимаю Тимура крепче, прижимаю к себе защитным жестом. Малыш вздрагивает, морщит носик недовольно, но не просыпается. Сопит тихо, устраивается поудобнее.

— Нашим, — поправляю резко. Голос срывается, становится громче. Слова вырываются наружу помимо воли, обжигают горло. — Нашим сыном, Саша! Ты не единственный родитель! Тимур не вещь, которой владеешь! Не актив в бизнесе!

Саша не реагирует. Лицо остается каменным, застывшим в жесткой безэмоциональной маске. Только глаза сужаются едва заметно. Опасный признак. Знаю по годам совместной жизни. Когда Саша сужает глаза, лучше замолчать. Остановиться. Отступить.

Но отступать некуда. Спиной к стене. Вернее, к темному подъезду, где должно быть убежище, но путь преграждает массивная фигура разъяренного мужа.