Книга Бывшие. Ночь изменившая все, страница 38 – Валерия Брайт

Скиф выходит из гаража, тяжело дыша, вытирая окровавленные костяшки платком. Я стою, прислонившись к машине, и курю.

— Точно не врет? — спрашиваю, наблюдая за клубом дыма, который тут же развеивает ветер.

— Сто процентов,— Скиф победно, по-волчьи ухмыляется. Для него это не работа, а призвание. — Сломался, как гнилая ветка. Про ребенка — чистая правда, даже не знал, о чем речь. Про фабрику… Думаю, тоже. Больше ему нечего было дать.

— Ладно, заканчивай тут. Убедись, что ушлепок жив, и отпусти его.

Скиф смотрит на меня с недоумением, его бровь ползет вверх.

— В смысле, отпустить? Он же стукнет Орлову. Поднимет на уши всю шелупонь.

Я делаю последнюю затяжку, тушу огарок о колесо.

— Ну, ты же убедишь его быть послушным, — говорю я уже открывая дверцу машины. Мой тон не оставляет сомнений. — Объясни, что если мы услышим хотя бы шепот о нашей беседе, мы вернемся. И в следующий раз твой «дар убеждения» будет куда менее точечным. Надолго.

Скиф понимающе кивает, в его глазах загорается огонек. Он уже придумывает, как донести эту мыслю до Крота максимально доходчиво.

Сажусь в салон, захлопываю дверь. На секунду закрываю глаза, пытаясь отсечь остатки адреналина и запах крови, который въелся в одежду. Нужно переключиться. Составить план, связаться с Лисом, проверить информацию по фабрике…

Телефон снова вибрирует. Резко, настойчиво. В мозгу сразу всплывает Лис, новая зацепка. Вытаскиваю аппарат, смотрю на экран. Няня

Весь мой напряженный, острый как бритва фокус на мгновение размывается. Поднимаю трубку. Но вместо голоса няни — тихий, робкий шепот, от которого что-то сжимается внутри.

— Папа?

— Да, сынок, я, — откидываюсь на спинку кресла, отгораживаясь от всего этого ада за тонированным стеклом.

— Ты… ты когда приедешь? — слышно, как он немного мямлит, подбирая слова. — Ты же обещал… сегодня поиграть. В машинки. И утром ты не позавтракал со мной!

Я закрываю глаза. Черт. В голове проносится миллион дел: фабрика, Орлов, Алиса. Но этот тихий, доверчивый голос в трубке, перевешивает все. Он единственное, что имеет настоящий, неоспоримый вес в этой жизни.

— Конечно, приеду, — отвечаю я, заставляя себя говорить ровно и спокойно. — Сейчас немного дел доделаю и сразу буду. Жди меня.

— Обещаешь? — он тянет это слово, вкладывая в него всю свою детскую веру.

— Обещаю, вечером поиграем с новой дорогой и машинками.— говорю я, и это, пожалуй, единственное обещание за сегодня, которое я намерен сдержать любой ценой. — Будь умницей, слушайся няню.

— Хорошо.Пока, пап.

— Пока чемпион.

Сбрасываю вызов. Сижу несколько секунд в тишине, глядя в пустоту. Завожу машину. План простой: быстрее разобраться с этим дерьмом и успеть поиграть с сыном перед сном.

Алиса.

Третий день. Три дня эти стены цвета уныния, этот постоянный запах антисептика, вперемешку с едкой тоской. Три дня я не знаю, где мой сын.

Я сжимаю кулаки на шершавой больничной простыне. Ногтями впиваюсь в ладони, чтобы боль отвлекла от того, что творится внутри. Там кромешная пустота, черная дыра, которая засасывает все: мысли, надежду, способность дышать. Темка… мой мальчик. Где он? Ему страшно? Он плачет? Каждый раз, когда закрываю глаза, я вижу его испуганные глаза, слышу его зовущий голос. «Мама!»

От этого сна нету. Только кошмар наяву. Успокоительные, снотворные — все это горох об стену. Мое тело отказывается отключаться. Оно вместе со мной ищет его, напряжено до предела, и от этого давление скачет, а врачи качают головами, тычут в меня новыми капельницами и не выпускают. Тюремщики в белых халатах.