Книга Письмо из прошлого, страница 160 – Ксения Хиж

- Дурак да, дурак! – Заорал он, ударил себя в грудь. Лицо его побагровело. – Дурак, потому что все для тебя. Он все эти пять лет живёт припеваючи, жену свою трахает каждую ночь и не вспоминает. Ты думаешь, когда он в ней, он называет её Машенькой?!

- Ты спятил Лёша!?

Он резко поднялся с места, кресло с грохотом врезалось в стену. В несколько быстрых шагов дошел до нее.

- Ты что думаешь, я не слышал ни разу? Не слышал? Когда ты называла меня его именем?! Трахаю тебя, а ты его представляешь?

Он весь трясется. Губы дрожат в сантиметре от ее лица.

- Не было такого.

- Было, было, было! И не раз.

Его пальцы сжались на запястье ее левой руки.

- А теперь давай садись, и давай успокоимся.

- Я ухожу.

- Куда?

- Ты знаешь.

Она дернулась, вырываясь. Распахнула дверь.

- Жалкая шлюха! – его голос зашипел эхом, и Маша вздрогнула от отвращения.

- Противен!

- Маша стой!

- Не Маша, а Мария. Для тебя.

Громкий хлопок закрывающейся двери, горящие от любопытства глаза секретарши, кажется его стон за дверью, но ей все равно. Она бегом бросилась вниз по витой лестнице, с бешеным стуком в сердце, думая – Маша, где же твоя гордость?..

… Ты одержим мной, я одержима им, и мы словно грызуны в колесе носимся по замкнутому кругу.

* * *

А живет ли любовь, несмотря на время и расстояние?

Маша не знала, хоть и ощущала на самом дне души всплески надежды. Что-то оживало, оттаивало, подавало признаки жизни при мысли о нем. И если еще вчера воспоминания о нем почти ничего не давали, никакой реакции организма, кроме тихой грусти и сожаления, то теперь невидимая дверь колыхнулась и ко всплывающим, точно айсберг обрывкам памяти добавился его сегодняшнийобраз – не сотканный из паутинок ее воображения, а настоящий, реальный, увиденный собственными глазами.

Дать шанс все объяснить? Или Леша прав, и этого было достаточно? Ничего не вернуть, не стереть, не изменить. Годы. Судьбы. Чужие имена и лица в семейных альбомах. Семьи. Дети…

Она не знала, не могла решить, но желание увидеть его и вновь ощутить его запах, что за долгие годы не изменился и тут же ударил ей в нос, хотелось вновь жадно и нестерпимо.

Он уже был в сквере, сидел на крайней справа лавке и курил. Темные джинсы, расстегнутая черная куртка, из-под которой виднелась белая рубашка. Задумчивый взгляд обращен к Собору. В правой руке мелькает красным огоньком сигарета, левая лежит на скамье, придерживая огромный букет роз.

Маша поняла, что стоит и любуется им, только когда пожилая женщина оттолкнула ее, пробурчала недовольство, но Маша не одарила ее даже мимолетным взглядом. Слишком сложно было отвести взгляд от того, кого глаза искали долгие годы в толпе прохожих, в шумном метро, в торговом центре – везде! Она искала его повсюду.

Она облизнула пересохшие губы, сделала шаг навстречу, неуверенно передвигая дрожащими ногами. Максим же встал, все еще не видя ее, двинулся к дороге. Зашелестели в его руках розы, зашуршал под ногами гравий. Она пошла следом, на ходу пытаясь придумать не заготовленную за долгие годы речь, нервничая, зачем-то взяла горсть камушков со скамейки, у которой играли дети. Пальцы заскользили по холодному гравию, стало немного спокойней.

Максим остановился только когда перешел дорогу. Подошел к перилам, наклонился, заглядывая в канал Грибоедова. Маша остановилась поодаль, аккурат позади него, вонзила ему в спину свой острый, как нож, взгляд. Захотелось крикнуть, что есть мочи – Ненавижу! Ненавижу тебя и люблю!