Книга Гризли в белых носочках, страница 41 – Дарья Донцова

Я молча кивнул. Фролов снова набрал номер.

– Эммочка, душа моя, простите, сейчас звук наладился. Да, вы правы! Верно, сын!

Фролов положил телефон на стол, включил громкую связь, и я услышал женский голос:

– Веня, ангел мой! Жду его завтра с нетерпением в любой час! Труды Павла Ивановича Подушкина по сию пору скрашивают мое бытие. Собрала все собрание его сочинений. Перечитываю. Пока до последнего тома дойду, забуду сюжет произведения в первом и по новой наслаждаюсь. Отвечу на все вопросы! Познакомлю с Матреной! Нежно обнимаю, испеку шарлотку, встречу Ивана Павловича не хлебом-солью, а пирогом-сахаром!

Фролов убрал телефон.

– Дерзайте! Ваш приезд – радость для Эммы Гориной. Она не юная девушка, но в голове и на языке полный порядок, никаких признаков болезни Альцгеймера. Давно заметил, что те, кто на пенсии продолжает работать, зачастую до конца жизни сохраняют разум. Самое страшное – это сесть у телевизора и ничего не делать.

На следующий день я выехал из дома в несусветную рань и оказался в селе к завтраку.

– Как вам чай? – заботливо поинтересовалась Эмма Семеновна.

– Замечательный! – воскликнул я, мужественно допивая жидкость цвета мочи новорожденного котенка.

– Не очень ли крепкий? – продолжала нервничать хозяйка. – Положила на чайничек не кофейную ложечку заварки, а чайную. Да еще с горкой.

Я покосился на здоровенный фарфоровый сосуд, в который, наверное, легко войдут три литра кипятка, и вновь покривил душой:

– Прекрасный напиток!

– О! Я рада, – улыбнулась Эмма. – Знаю, знаю, мужчины любят чаек покрепче.

Я опять отхлебнул кипяток бледно-желтого цвета. Интересно, какая заварка у хозяйки считается слабой?

Эмма встала, наполнила свою чашку кипятком из чайника, бросила в воду несколько крохотных сухих листочков и объяснила:

– Мне больше по вкусу средняя крепость.

Я успел посчитать всплывшие чаинки до того момента, как они опустились на дно емкости, – четыре штуки. Это, по словам хозяйки, «средняя крепость». Похоже, «слабая» – вообще без чайного листа.

– А пирожок? – продолжала тем временем Горина. – Шарлотка! Моя фирменная! Ее все обожают!

Я осторожно отломил от огромного куска на тарелке малую толику, положил ее в рот.

– Ну как? Как? Хорошо? – всполошилась дама.

Случалось ли вам вкушать кусок резины, щедро сдобренной клеем? Нет? Тогда вам не понять моих вкусовых ощущений. В первую секунду мне захотелось немедленно выплюнуть то, что сейчас оказалось у меня между зубами.

Но мое желание не исполнилось по разным причинам. Мне с младых ногтей в мозг вбили правила поведения хорошего мальчика. Хороший мальчик никогда не плачет, не жалуется на плохие отношения с одноклассниками, безропотно пьет молоко с пенкой, ест разваренные капустные листья, не читает за трапезой книгу, не спорит со старшими, не просит ни новых игрушек, ни мороженого, сидит молча в Консерватории, получает одни пятерки, шаркает ножкой при виде подруг маменьки, улыбается, когда они его целуют и щиплют за щеку, ложится спать, даже когда становится совершеннолетним, в восемь вечера, обожает маму, говорит ей о своей пламенной любви по сто раз за день. Могу продолжить, но, наверное, хватит. Я старался быть этим самым «хорошим мальчиком», но лет в одиннадцать страсть как захотел стать «плохим».