Книга Соната разбитых сердец, страница 54 – Маттео Струкул

Казанова был самым необыкновенным мужчиной из всех, кого доводилось встречать Гретхен, но она знала, что никогда не сможет назвать его своим. Ей уже было ясно, что Джакомо увлекся Франческой, а с ней, по всей видимости, продолжал встречаться лишь потому, что еще не нашел силы признаться в новом чувстве самому себе. Эта мысль больно кольнула сердце Гретхен. Когда Джакомо отодвинулся, выместив на ней все свои переживания, она осталась неподвижно лежать на животе.

Внезапно раздался громкий звон разбитого стекла. Гретхен резко повернулась и увидела отражение Джакомо в большом венецианском зеркале, висевшем на стене — сейчас его покрывала паутина трещин. Казанова сжимал окровавленный кулак, из некоторых порезов торчали кусочки стекла. Глаза искаженного отражения бешено смотрели на нее.

— Мы больше не сможем видеться, Гретхен. Резкая боль пронзила грудь прекрасной австрийки.

— Почему? — слабым голосом спросила она.

— Потому что все это не имеет смысла.

— Но как же… А что будет с пари с графиней фон Штайнберг? — попыталась возразить Гретхен.

Из груди Джакомо вырвался почти звериный рык.

— Проклятье! — воскликнул он.

Тут Гретхен впервые стало страшно.

— Хорошо, — сказал Джакомо более ровным тоном, изо всех сил пытаясь успокоиться, — хорошо. Но нам нужно прекратить то, что мы делаем.

— Почему? — снова спросила она, чувствуя, как по щекам потекли слезы.

— Потому что, если мы не остановимся, я уташу вас в преисподнюю следом за собой.

Пьетро Гардзони вышел из кабинета государственных инквизиторов, поднялся на два пролета по узкой лестнице и оказался в чердачных помещениях Дворца дожей, где располагалась главная венецианская тюрьма под названием «Пьомби». Он прошел подлинному коридору мимо рядов камер, намереваясь навестить одного из заключенных. Точнее говоря, пока еще не заключенного, а лишь свидетеля, от которого инквизитор надеялся получить ценные сведения, а потому и приказал доставить его сюда. В тюрьме было жарко как в печке: свинцовые пластины, покрывавшие крышу здания, в течение дня накалялись на солнце, создавая невыносимую духоту. Камеры, правда, здесь были просторнее, чем в Поцци — другой, самой страшной, тюрьме Дворца дожей, которая располагалась в подвале.

Гардзони пересек весь чердак и уперся в стену с большой железной дверью. Он постучал в нее молотком, дверь открылась. Внутри инквизитор обнаружил именно ту картину, которую ожидал увидеть: в одном углу комнаты стояла старая деревянная койка, напротив — грязный нужник, прикрытый крышкой.

В центре же находился испуганный человек, крепко привязанный к стулу. Выпученными от ужаса глазами он смотрел на пыточные инструменты, которые Дзаго — злой гений государственного инквизитора — заботливо разложил на кожаной подстилке, брошенной поверх покосившейся койки.

Дзаго задумчиво потирал щеку с клочковатой щетиной, явно размышляя о том, какое орудие выбрать. Когда связанный человек увидел Гардзони, в его глазах мелькнул огонек надежды.

— Ваше сиятельство, — пискнул он, будто крыса. — Прошу вас, ваше сиятельство, я ничего не знаю!

Инквизитор изобразил удивление.

— Надо же, — делано поразился он, — я еще не задал вам вопрос, а вы уже отвечаете? Ну же, синьор… — Гардзони замялся и взглянул на Дзаго, который нехотя буркнул фамилию арестованного, как будто это из него вытягивали сведения клещами: