Книга Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале, страница 22 – Штефан Людвиг

Когда утром Никлас Роттман пожаловался на запах на лестничной клетке, он – Хайнлайн – счел это бестактным лепетом невежественного обывателя. Была ли то ошибка, теперь уже невозможно было установить: ведь Норберт Хайнлайн сам не мог этот запах учуять.

Но и это было еще не все.

Хайнлайн попробовал паштет. Он знал – да, знал, – что тот не удался, но был не в состоянии составить о нем собственное суждение. Соленый? Пересоленный? Несъедобный? Он не различал этих оттенков вовсе.

Норберт Хайнлайн утратил вкус.

Он убрал паштеты из витрин и с вежливым сожалением сообщил покупателям, что, увы, на кухне возникли технические неполадки.

Его шишкаоказалась гораздо серьезнее, чем обычная царапина: это было нечто смахивающее на катастрофу экзистенциального порядка. И все же Норберт Хайнлайн, стойкий хранитель ремесла, исполнял свой долг: продавал польскую салями из дичи, оливковое масло двойного холодного отжима и неуловимо душистый мед манука с далеких берегов Новой Зеландии. И лишь когда, как всегда, с точностью до минуты запер дверь лавки, он попросил Марвина остаться с отцом – и отправился в приемное отделение больницы.

До глубокой ночи Хайнлайн пребывал в стенах госпиталя. Головокружение и тошнота, равно как и утрата обоняния вместе с вкусовыми ощущениями, были объяснены последствиями падения: первые симптомы, правда, к утру отступили, тогда как вторые остались безжалостно неизменны. Компьютерная томография не выявила ни трещин в черепе, ни повреждений мозга, что внушало надежду. Однако окончательный диагноз можно было поставить лишь по прошествии длительных неврологических исследований. Несмотря на настоятельные рекомендации оставаться под наблюдением, Хайнлайн, приняв всю ответственность на себя, покинул больницу и направился домой.

Дома он застал Марвина спящим на диване, а из соседней комнаты доносился храп отца. Хайнлайн осторожно укрыл парня и, бесшумно покинув квартиру, спустился вниз.

На кухне он провел ряд испытаний, пробуя горчицу, мед и всевозможные приправы. Результат был удручающим.

Положение казалось безнадежным. Но еще не все было потеряно, ибо Норберт Хайнлайн был не одинок: за его спиной стояла вековая традиция, хранимая в зачитанной до ветхости, изрядно потрепанной тетради.

Он перелистывал страницы старинной книги рецептов, всматриваясь в изогнутый шрифт Зюттерлина^[7]– почерк деда – и в резкие, угловатые примечания отца. Тот обладал сносным даром рисовальщика: не раз изображал пирог в разрезе или аранжировку блюда, порой даже цветочную вазу. Среди этих набросков встречались и изображения румяной молодой женщины с большими смеющимися глазами в халате за прилавком – одно из немногих воспоминаний о матери Норберта Хайнлайна, скончавшейся всего через несколько часов после рождения ее единственного сына.

Сам Хайнлайн иногда вписывал сюда мимолетные мысли или короткие стихотворения – например, то, что он посвятил своей крестнице в Сомали. Что касалось рецептов, то здесь он ограничивался краткими пометками, ибо основной замысел всегда жил в его воображении. Он ассоциировал ароматы с образами зарисовок и выстраивал из ингредиентов ландшафты; коль скоро он углублялся в работу над рыбным пирогом, запах тушенной в красном вине трески, запеченной спаржи с морской солью и свежего майорана складывались в единую, почти живописную картину – и перед его мысленным взором вставал луг на атлантическом побережье Франции, где под утренним зимним ветром сгибались стебельки травы.