Книга Афганский рубеж 2, страница 57 – Михаил Дорин

— 101й, 302му, — запросил я Ефима Петровича.

— Отвечаю. Запускаюсь перед тобой.

— Вас не вижу. Горизонт тоже, — ответил я.

Вертолёт так и утоплен левой основной стойкой шасси в грунт. Пока не выберусь из него, никуда не взлетим.

Начинаю подтягивать рычаг шаг-газа. Вертолёт немного поднимаемся, но что-то всё равно держит его у земли.

— Сань, у нас створка повреждена. Мы так не взлетим, — расстроено сказал Кеша.

— Панику брось. А лучше следи за пространственным положением.

— Так не видно ничего. И я ещё под наклоном сижу.

— 101й, будешь руководить моим взлётом.

В эфире тишина, и протяжное от Енотаева:

— Пооонял.

Вертолёт комэска подлетает ко мне ближе и зависает на безопасном расстоянии.

— Готов.

— Смотри, вывожу коррекцию. Начинаю увеличивать шаг.

— Давай.

Ещё раз поднимаю рычаг шаг-газа. Медленно, чтобы почувствовать, как вертолёт только-только начнёт отрыв. Во рту пересохло всё. Нервы напряжены, но сейчас как никогда нужно чувствовать вертолёт каждой клеткой.

Вертолёт слегка приподнялся. Пылевая завеса по-прежнему вокруг. Мне кажется, что вертолёт начинает валиться в лево.

— 101й, я влево не валюсь?

— Нет-нет, всё нормально. Вот так, стоп!

Выравниваю вертолёт и слегка прохожу вперёд. Всё! Есть ощущение, что можно взлетать дальше.

— Тормози и выводи обороты, — добавляет комэска.

Поднимаемся вверх, но в левой части что-то стучит. Та самая створка болтается.

Высота медленно, но растёт. Кеша продолжает отсчитывать высоту и вертикальную скорость. Обороты винта держатся на уровне 94%.

Ещё немного и показались очертания голубого неба. Даже дышать легче стало.

— 101й, отошёл от земли, — произнёс я, выйдя из пылевого облака.

— Вижу. Взлетел всё-таки. Давай на базу, — ответил Енотаев.

Жар солнца по-прежнему не ослабевает. Сухой ветер сушит кожу и губы. Единственное, что хочется сделать по прилёту на аэродром — снять одежду. Она буквально срастается с тобой за время полёта, вбирая последние капли влаги.

В Баграме вся стоянка сбежалась, чтобы узнать подробности нашего очередного попадалова. Просто других слов, чтобы описать произошедшее подобрать сложно.

И ведь ничего героического не произошло. Удачное стечение обстоятельств, помноженное на слаженную работу всего экипажа и разведчиков. Не стоит забывать и о помощи однополчан, пришедших на помощь в трудную минуту.

Я спрыгнул на горячий бетон, задев ладонью обшивку вертолёта. Ладонью почувствовал, насколько сильно раскаляется фюзеляж на жаре. Нередко встречал у техников ожоги от таких случайных прикосновений.

Иннокентий к этому времени слагал эпос о нашем подвиге. Сначала он с придыханием рассказывал, как весь отряд раскручивал вертолёт, а я стрелял из пушки по духам. Потом, показав всем профиль сурового военачальника, добавил:

— ничего критичного. Всё контролировали от первой до последней минуты на земле, — уверенно произнёс Кеша.

Я только улыбнулся, но тормозить своего оператора не стал. Есть у него право на минуту славы. Поблагодарив за работу Валеру и остальной техсостав, направился на КДП, оставив все лавры Иннокентию.

В это время ко мне уже спешил Шаклин. Доложить командиру звена нужно обязательно. Иначе это будет неправильно с моей стороны.

— Товарищ капитан, с боевого задания прибыли. Все живы, вертолёт повреждён. Восстановлению подлежит, — доложил я и протянул руку, думая, что сейчас Шаклин скажет что-нибудь хорошее.