Книга Афганский рубеж, страница 103 – Михаил Дорин

— Это что за пляж⁈ Штаны подбери и фамилию не позорь! — появился из-за спины Чкалова начальник штаба эскадрильи Бобров Глеб Георгиевич.

— Товарищ майор, здравия желаю! — выпрямился Чкалов и протянул руку, чтобы поздороваться.

— Почесал этой рукой, а теперь здороваться, кот ты чеширский! В яму посажу за такое, — крикнул начальник штаба.

Чего он здесь забыл, понять никак не могу. Должен быть на командном пункте, а тут ходит по стоянке.

Глеб Георгиевич, как я успел заметить, мужик был неплохим. Только слишком много брал пример с Хорькова, который остался в Союзе. Буквально копировал повадки. И питал особую любовь ко мне. Видимо, сложившийся стереотип реципиента сказывается на наших отношениях.

— Ага! Вот и Клюковкин! Опять прохлаждаешься? — спросил он, подойдя ко мне ближе.

За спиной Боброва, бледный Чкалов пока натягивал штаны, успел упасть на задницу.

— Здравия желаю, товарищ майор, — поздоровался я.

— Я спрашиваю, почему стоишь и прохлаждаешься?

— Скорее греюсь. Межполётный разбор полётов провожу, — ответил я.

Начальник штаба фыркнул и пошёл дальше по стоянке.

Операция затянулась на несколько дней. Работали постоянно. День и ночь. Высадки и удары, разведка и доставка грузов.

Прилетаешь, дозаправка, пополнение боекомплекта, а тебе уже везут с КП новые фотопланшеты с задачей. Приходилось есть прям в полёте или на стоянке.

На четвёртый день вечером было объявлено, что завтра операция заканчивается. Но это официально. Наша работа продолжится. Пускай и не с той интенсивностью, как в активной фазе.

Мы как раз выполнили крайний вылет на площадку в Анаве. Доставили груз и забрали раненных.

В это время на стоянке хозяйничал начальник штаба.

— Всё! Операция заканчивается, а значит, и не надо тут светить голым торсом, — высказывал он техникам.

Конечно, никто из них не будет ходить в жару в установленной форме. Глеб Георгиевич сам приезжает на аэродром в тапочках.

— О! Легендарный экипаж Батыров-Клюковкин-Уланов! Вы как три поросёнка, — посмеялся он, намекая на нашу грязную и взмокшую от пота форму.

Отличное сравнение! Сам бы полетал в кабине и среди пыли, посмотрел бы потом на себя.

— И совсем необидно, Георгич! — возмутился Батыров.

— Ладно вам. Посмеяться нельзя. Сам весь в мыле. Клюковкин, ты когда должен был в строевой передать данные?

Во время операции было не до сбора данных. Сегодня так и вовсе не самый подходящий день. Уставшие, грязные, ещё и начальник штаба пургу несёт.

— Я как бы занят был. Или мне надо было попросить замкомандующего подождать с вызовом авиации? — спросил я.

— Не ко мне вопрос. Вообще, как долго я за тебя буду делать свою… эм, то есть твою работу? — возмутился Глеб Георгиевич.

И вот думай, оговорился ли он? Ведь это его работа — бумажками заниматься.

— Товарищ майор, операция идёт. Есть более важные дела, чем данные собирать, — ответил я.

— Я не понял, приказ командира отказываешься выполнять? Чтоб завтра все вопросы закрыл со строевым отделом дивизии.

— Кстати, а чего они так торопят нас? Не видят, что мы заняты? — поинтересовался я.

— Вот у неё… эм, у них и спросишь, — снова оговорился начштаба.

Из него разведчик совсем никакой. Постоянно проговаривается.

Похоже, там Леночка воду мутит! Ждёт, что зайду.

Общее настроение у личного состава было замечательное. Панджшер взят, задачи выполнены, и многие уже ждут, что их заслуги по достоинству оценят. Вечером в палатку пришёл Енотаев, и все ждали какой-то важной информации.